— Ты ставишь тяжелые условия, — сказал Лозлан.

— Когда мы приведем твою ловушку в действие? — спросил Мойн Ранкель, не обращая внимания на саркастическое замечание.

Лозлан выглянул из окна в непроницаемый серый туман.

Очевидно, маг что-то разглядел в нем или сквозь него, поскольку, когда он, в конце концов, повернулся к Мойну Ранкелю, у него был готов ответ:

— Утром, через три дня.

— Три дня! Не очень-то много времени! — удивился Мойн Ранкель.

— Коль так, поспеши скорей к своему маленькому анклаву и скажи этим идиотам, чтобы они начинали или собирать ценности, или паковать скарб. Все. Меня ждут другие дела.

Лозлан отвернулся. Кресло вытолкнуло Мойна Ранкеля, дверь распахнулась. Встреча закончилась.

В дверях Мойн Ранкель задержался, собираясь задать магу заключительный вопрос. Но не успел он произнести и слова, как створки захлопнулись, ударив его по носу и отбросив на землю.

— Будь ты проклят! — только и смог произнести Мойн Ранкель.

Вытерев текущую из носа кровь, он пустился в долгий путь назад.

— Цена слишком высока! — возмутился Сморг.

— Шестьдесят процентов! Он сошел с ума! — проверещал Гликор.

— Да, сошел, — отпарировал осажденный со всех сторон Мойн Ранкель. — И сделка, честно говоря, дурно пахнет. Но помните, что Лозлан очень стар и, скорее всего, долго не протянет.

На самом деле он не имел ни малейшего понятия о возрасте Лозлана, но выглядел тот старым, и не следует забывать, что Мойн Ранкель был политиком.

— Мне это не нравится, — проворчал Сморг.

— Мне тоже. Но разве у нас есть выбор? Оставить наши дома, наш любимый архив? Я знаю, это не лучшее из соглашений, но повторяю, это наш единственный шанс. Наш единственный шанс.

— Но все наши ценности… — заговорил один из старших писцов.

— Да, свалить в груду на деревенском лугу, — ответил Мойн Ранкель. Он подробно объяснил возбужденной толпе план Лозлана и вытащил мешок с черными кристаллами. — Лозлан сказал, что у каждого должен быть при себе кристалл, и, когда появится дракон, мы должны встать вокруг лужайки. Он настаивает, чтобы все мы, без исключения, присутствовали в решающий момент, иначе магия не будет иметь успеха. Кристаллы начнут действовать сами по себе точно в нужное время.

— Ты просишь нас довериться этим жалким кусочкам угля? — вопросил Гликор.

— Нет. Я прошу вас довериться мне! — последовал ответ Мойна Ранкеля.

Не так-то просто оказалось заслужить доверие честной компании — спор длился много часов. Но рано утром решение было, наконец принято: с помощью Лозлана, Богов и странных на вид черных камешков они постараются уничтожить дракона.

Сразу же начались приготовления. Обычные дневные дела были заброшены, когда Мойн Ранкель бичом прошелся по деревне, собирая у людей ценные вещи. С большим трудом удавалось убедить столь скаредных людей, как эти, расстаться со своими драгоценностями, несмотря на то, что ставкой была их жизнь. Приходилось уговаривать, а иногда прибегать к откровенным угрозам, чтобы заставить граждан выполнить свой гражданский долг. Мойн Ранкель был уверен, что большинство жителей что-нибудь да утаивает.

Удивительно, однако, сколько богатств смогло накопить за все эти годы столь скромное на вид поселение. Все с удивлением глядели на увеличивающуюся груду сокровищ на деревенской лужайке. Небольшая горка предметов роскоши вызывала тайную гордость — и в то же время подтверждала подозрения, которые давно были у деревенских жителей по отношению друг к другу.

Когда наступил судьбоносный день, люди бродили туда-сюда по улице вокруг лужайки, не очень-то представляя, чем заняться, и нервно проверяли карманы — на месте ли черные кристаллы.

Трудно сказать точно, когда началась попойка. Страх и близость завлекли взбудораженных горожан внутрь трактира. Пока тянулось утро, эль лился все щедрее и щедрее. Даже Сморг и Гликор поддались чарам пенистого напитка. Мойн Ранкель и сам несколько удивился, обнаружив кружку в собственной руке.

Вскоре все сошлись на том, что при других условиях сборище могло бы быть весьма приятным. Многие в холодном медовом зелье обрели свою давным-давно утраченную храбрость; кто-то даже стал вести себя слишком самоуверенно, что показалось Мойну Ранкелю совершенно неуместным. В целом, однако, он не возражал против эля, полагая, что тот поможет людям в решающий момент сохранить мужество, а ему это было на руку.

Вскоре суровое испытание превратилось в праздник. Начались танцы, послышались песни и смех. Даже самые строгие увлеклись празднованием — так они не веселились с самого основания деревни. Люди рассудили, что, если этому дню суждено стать последним, почему бы не сделать его самым лучшим? Это изречение превратилось в девиз. Эль тек рекой.

— Что может быть лучше?!

Тяжело поверить, что эти слова сорвались с губ Гликора.

— Вы превзошли самого себя! — прокричала одна из женщин Мойну Ранкелю, закружившись со своим партнером в неистовом танце.