– Не любы мне, князь слова твои эти, не сосунок я в ратном деле, но на ус намотаю тобой сказанное. Только еще раз я тебе слово княжеское даю: положись на меня, как на самого себя!

Что ж, еще один верный соратник, от которого, к тому же, очень многое зависит. Если не самое главное.

Полки окские двинулись в путь лишь после обеда следующего дня. Основные их силы – тихо, глухими перелесками, с хорошими разъездами по бокам и с тылу, меньшая же часть, показная, шла обычными путями, не таясь от людского глаза, как это делалось все годы. Когда же стали приближаться к своим полковым станам, городки многолюдные проходили по два, а то и по три раза одними и теми же сотнями, стараясь делать это в сумерках. Может быть, то была излишняя предосторожность, но, как считал князь Михаил Воротынский, кашу маслом не испортишь. Он и воевод полковых сумел убедить, чтоб не спустя рукава пыль в глаза пускали. Вот те и старались.

Тем временем главные силы полков заняли свои новые станы и затаились. Станы ладные: казармы срублены добротно, хотя и из сырого леса и лишь мхом конопачены, но то не беда – не зимовать же в них; дома для воевод совсем хорошие, что тебе терема городские; коням – коновязи, сена – скирды, с избытком хватит до зеленой травы; овса – вдоволь, в высоких клетях припасенного; пушки и огнезапас к ним – под крышами – все продумано как нельзя лучше, живи, не тужи.

Впрочем, тужить времени просто не оставалось: с раннего утра до позднего вечера – и так день за днем – ратники раз за разом совершали обходные маневры по оврагам, устраивали засады, но особенно много времени тратили на отработку ложного отступления. Чтоб вполне поверилось врагу, что оно паническое.

Для русского – он же не татарин какой, не литовец и не лях, непривычно лукавить в бою. Надевает он перед сечей чистое льняное исподнее, чтобы случись рана, не было заражения крови, и стоит в бою насмерть. Если же бежать приходится, то бежит без огляду. Тогда его голыми руками можно брать. Это хорошо знали все недруги России, а сами русские ратники считали такое поведение в бою вполне нормальным. И вот недолга: воеводы учат их совершенно иному, что опричь души – посопротивляться для виду и – деру. Но с оглядом, чтоб сарацина туда приволочь на своем хвосте, куда велено будет.

Только по душе или нет такая учеба, но коль воеводам хочется, что ж не услужить. Через месяц у ратников стало получаться все ловко. Казалось, будто и комар носа не подточит, но воеводы отчего-то не отступаются, не дают передыху, муштруют и муштруют. Не ведомо рядовым ратникам, даже десятникам и сотникам, что такова воля главного воеводы князя Михаила Воротынского. Он вполне резонно решил учить и учить полки слаженным действиям по его, князя, плану, ибо вековая истина гласила: дело спорится лишь в умелых руках. Да и второй заяц убивается: не мучаются ратники от безделья в оторванной от городов и сел глухомани.

Не понимают ратники да и воеводы, что помладше, чего ради их упрятали подальше от людского глазу, еще и казаки-порубежники шныряют по лесу, для того, видимо, чтобы излавливать тех, кто намерится сбежать. А куда и чего ради бежать, если даже охота возникнет? Тихо окрест. Ни тебе рати душегубов-крымцев и ногайцев, ни даже изгоном сакмы не жалуют. Чего зря комаров кормить?

Если, однако, князь Михаил Воротынский каждодневной учебой отвлек в какой-то мере ратников от подобных расслабляющих мыслей, то каково было ему самому, если июнь миновал, неделя июля прошла, а из Степи от станиц ни слуху, ни духу? Доклады же со сторож утомительно однообразны: тишина удивительная на украинах царских. Он уже начал сомневаться все более и более, чаще вспоминать слова государя Ивана Васильевича, что вряд ли Девлетка нынче пойдет, ибо походы год за годом не в правилах крымцев. И в самом деле, если повспоминать и поразмыслить: крымцы никогда не налетали на Россию на следующий год после удачного похода, каким был прошлогодний поход Девлет-Гирея. Изрядно награбивши, они обычно жируют два-три года. Все так. Не отбросишь, однако, то, о чем извещали нойон с ципцаном, и что привез из поездки в Крым купец. Не грабежа ради готовит Девлет-Гирей великий поход. Не грабежа ради!

И все же сомнения грызли с каждым днем все сильнее и сильнее. Князь потерял сон, стал раздражительным и прилагал большие усилия, чтобы окружавшие его соратники не раскусили его душевного состояния и не впали бы тоже в тоску.

Вторая июльская неделя канула в лету, третья началась, и вот тут, когда, казалось бы, всякому терпению конец, прискакал на взмыленном коне казак-порубежник.

– Крымцы пожаловали! Передовой тумен уже под Тулой, посады пожег, а остальные еще в Поле пылят. Несчетно их. Силища неимоверная!

Эти тревожные слова гонца для князя Воротынского прозвучали пастушеским рожком, пробуждающим хозяек на утреннюю дойку.

– Спасибо, казак! Останься в моей дружине.

К вечеру того же дня – новое известие: Девлет-Гирей не осадил Тулу, а обходит ее, оставив под стенами города лишь малые силы, чтобы отбивать вылазки.

Князь Михаил Воротынский кликнул писаря и Фрола Фролова, втроем они быстро сообразили донесение государю, в котором без утайки описали силу крымскую, чтобы побудить тем самым царя Ивана Васильевича послать все же несколько полков навстречу татарам. Увы, опасное письмо возымело совершенно иное действие на самовластца. Не о полках новых он подумал, а о бегстве. Об этом рассказал стремянной Фрол Фролов, которого князь Михаил Воротынский направил в Москву с донесением и который вернулся в тот самый день, когда крымцы подошли к Оке.

– Самолично государь всея Руси принял письмо из рук моих, – с гордостью начал Фрол Фролов отчет о поездке. – Бояр тут же созвал, меня не отсылая. Ряд шел не долго. Государь не расслышал совета идти самому на Оку со своим царевым полком и ополченцами из опричников и земцев. Он повелел князьям Юрию Токмакову и Тимофею Долгорукову оборонять Москву, сам же на следующее утро выехал в Новгород.

– За полками?

– Сказывал, что да. Только у меня иная мысль. Дозволь без огляда выложить?

– С каких пор ты меня опасаться начал?