Шрифт:
– Прости…
За что он просил прощения? За то, что не спас? За приказ, отданный лекарю? За спящих на вилле разгульных кошек?
Маленькая ручка легла ему на плечо.
– Ты меня помнишь… Хорошо, что ты меня помнишь.
– Я тебя никогда не забуду, – во сне можно говорить все. Во сне мужчина имеет право на слезы, во сне можно не лукавить, не прятать себя, истинного, в дыму лжи, – я люблю тебя…
– Очень любишь? – прошептала Поликсена. – Очень?
Он любил ее больше жизни, больше чести, больше всего, что у него было или могло бы быть. И он сказал это.
– Ты пойдешь со мной?
– Куда?
– Ты же меня любишь…
– Пойду.
– Хорошо… Тогда идем, – прохладные пальчики сомкнулись на запястье. Луиджи хотел их поцеловать, но не осмелился. Только б не просыпаться…
– Только б не просыпаться…
– Ты не спишь, – сказала Поликсена, – и я не сплю. Спят в доме, спят около дома, спят в городе. Мы не спим…
Как бы он хотел в это поверить, но мертвые не возвращаются, а Поликсена мертва. Он видел, как заколачивали крышку гроба, как резной ящик светлого дерева поместили в другой – большой, тяжелый, обитый свинцом – и опустили в трюм «Красотки Джулии», как галеас скрылся за Монти-Остро.
– Ты не веришь, зачем же ты звал?
– Я люблю тебя, – это главное, остальное ерунда, но если Марсель его разбудит, он его убьет.
– Я знаю. Ты любишь меня. Идем, нужно спешить.
Больше Луиджи не спорил. Он позволил себе поверить в чудо, в то, что похожая на олененка девочка жива и пришла к нему. Держась за руки, словно дети, они спустились по лестнице, мрамор холодил ноги… Закатные твари, ей же холодно!
– Тебе холодно.
– Да, – шепнула Поликсена, – но это не страшно.
– Я понесу тебя, – Луиджи подхватил невесомое тело. Поликсену невозможно было тискать и прижимать, как всех этих софий и латон. Даже в его объятиях, даже полуобнаженная, она оставалась чистой и недоступной, как летящая ласточка.
– У сломанной оливы нас ждут.
– Кто?
Девушка не ответила, только тоненькие руки обхватили шею капитана Джильди, а его виска коснулось белое кружево. Луиджи шел по колкому гравию среди темных кустов и мерцающих статуй, уходя все дальше от пропахшего вином и розами дома. Вот и сломанная олива, а за ней ворота. У могучего, узловатого ствола рыл землю белый конь, похожий на ожившую статую. Поликсена счастливо вздохнула и прижалась щекой к щеке Луиджи.
– Он твой? – Джильди только сейчас заметил, что они на «ты», но зачем тем, чьи сердца бьются в такт, холодная, пустая вежливость? Она нужны тем, кто никого не любит.
– Мы едем, – шепнула Поликсена, – далеко…
Белоснежный жеребец доверчиво потянулся к Луиджи мордой, обнюхал и приветливо фыркнул. Признал. Капитан вскочил в седло, наклонился, поднял Поликсену.
– Я сяду сзади, – шепнула девушка, обнимая Луиджи, – я так привыкла…
Луиджи усмехнулся и подобрал поводья. Белый конь, не дожидаясь приказа, повернулся и зацокал по блестящим в лунном свете камешкам, и тут на дорожке показался кот. Огромный! Черный! С горящими, как у демона, глазами. Кот выгнул спину и оскалился, не желая уступить дорогу. Луиджи хотел натянуть повод, чтобы объехать наглую тварь, но тонкие пальчики сжали его локоть.
– Не надо…
Джильди даже не удивился, он был слишком счастлив, чтобы удивляться. Конь остановился, как вкопанный. Кот не уходил, жеребец повернулся и порысил назад, сквозь заросли олеандров, мимо террасы и дальше, к розарию…
– Слезайте. Живо! – Рокэ Алва, на котором из всей одежды была только расстегнутая рубашка, держал коня за уздечку, перехватив ее у самого мундштука.
Жеребец рванулся, зло всхрапнув, но рука талигойца была железной.
– Кому говорят! – злости в синих глазах хватило бы на всех фельпских кошек. Луиджи хотел огрызнуться, но осекся.
– Слезайте!
Жеребец снова дернулся и захрапел, Рокэ вполголоса выругался. Луиджи видел, как напряглась сжимавшая уздечку рука. Талигоец не имел никакого права приказывать гражданину вольного города.
– Капитан Джильди!
– Луиджи! – Молодой человек чувствовал, как дрожит прижавшаяся к нему Поликсена. – Мне страшно… Забери меня отсюда!
Конь еще раз попробовал вырваться, захрипел и замер, опустив голову. Его, как и Поликсену, и самого Луиджи, била дрожь. Что же делать? Спорить? Что-то доказывать? Драться? Он безоружен, талигоец тоже. Луиджи взглянул в безжалостное лицо, выбеленное лунным светом.
– Не смотри, – зашептала Поликсена, – не смотри на него… Не надо…
А что надо? Рокэ их не выпустит, хотя зачем они ему?
– Монсеньор… Монсеньор, я должен ехать… Вы не понимаете… Я… Я люблю ее…
– Трогательно, – темные губы исказила усмешка, – и удивительно вовремя. Что ж, отправляйтесь хоть в Закат, но не раньше, чем мы выпьем. Ваша дама подождет.
– Луиджи… Я боюсь…
Герцог Алва все знает о куртизанках и ничего о любви, да и откуда ему знать, что полуголая девочка на лошади ничем не похожа на спящих в доме похотливых дур.