Шустрая менсалонийка уже к середине дистанции вырвалась вперёд. Новичок, как ни странно, тоже от неё не сильно отставал. А вот замыкала бег наибольшая по количеству группа. Из которой очень часто выпадал очередной нерасторопный участник. Кубарем катился по камням или вшибался в стену, затем так же резво подхватывался на ноги и бросался навёрстывать разрыв. И на самом финише подобное падение могло сразу выявить неудачника забега. Лидию Салграй сбили с ног в третий раз именно на финишной прямой. И она получила все основания быть политой жутко пахнущей водой, хоть это и попытался изменить резко захромавший Кузласс. Мимо десятника ордынец проковылял последним, с кривой улыбкой покачивая головой и покаянно указывая рукой на пострадавшую ногу.

Не стоило долго сомневаться в его притворстве. Поэтому десятник добавил в голос максимум строгости и огласил перед замершим у столовой строем:

– На пост раздумий этой ночью отправляются наёмники Салграй и Бинай. Сейчас – завтрак. Опоздавших на общее построение ожидает ещё худшее наказание. Разойдись!

Ордынец сразу пригорюнился и с жалостью покосился на свою пассию. Обижаться на десятника он не стал, вполне резонно понимая справедливость наказания для обоих.

Кашад Низу входил в столовую последним, и в дверях столкнулся с капитаном Лессо. Тот видимо перед этим наблюдал за событиями во дворе из окон первого этажа.

– Гоняешь для повышения аппетита?

– Среди них все здоровые, как похасы, – возразил десятник. – И никто вялостью за столом не отличается.

Валер Лессо хитро прищурился:

– А если бы твоя Золана оказалась последней?

– Никакой разницы.

– Похвально, похвально. Не стоит заводить среди личного состава любимцев.

– Вот именно.

– А как тебе новенький?

– Ничего, – Кашад криво ухмыльнулся. – И до этого хлюпика очередь дойдёт. Хотя вряд ли из него получится настоящий воин.

– Но ведь на удивление ловкий Эль-Митолан и бегает весьма неплохо…

Неожиданно Кремону вспомнилась восседающая на спине у Ксомоса Золана, и он зло буркнул:

– Как бы ему его ловкость боком не вылезла.

– Ладно, иди завтракать, а то не успеешь, – отпустил капитан десятника. И затем, глядя подчинённому в спину, Валер не убирал с лица довольную улыбку.

В столовой Кашада опять нагнала непонятная раздражительность. Достаточно ему было увидеть шепчущего что-то на ухо менсалонийке Ксомоса и услышать тихое женское хихиканье. Или они завтракать не собираются? Наивные! Ведь потом сил лишатся на первом же часу занятий. А то, что они лишатся сил обязательно, десятник нисколько не сомневался. С некоторым злорадством представляя и прокручивая в памяти самый сложнейший комплекс упражнений.

Следующие три дня три прошли в жесточайших и сложнейших тренировках. Разошедшийся Кашад Низу никому спуску не давал и так гонял вверенный ему личный состав, что многие пожалели о своём распределении. Начальство тоже отметило необычайную активность и высокий уровень обучения. Даже Куцер Манк оставил в стороне свою неприязнь и поглядывал на молодого десятника с всё возрастающим уважением.

За это же время под командование Невменяемого попало ещё девять человек пополнения. Четыре Эль-Митолана, набранных в рекрутских центрах, и пятеро обычных воинов. Последние оказались огианами и прибыли из своего царства большим, но отлично вымуштрованным отрядом. По рассказам они у себя считались чем-то наподобие самого элитного и сильного отряда, подчиняющегося лишь непосредственно царю. Судя по тому, что почти в каждый десяток добавили от двух до пяти этих свирепых и злобных головорезов, командование лишний раз сделало попытку держать любого наёмника под прицелом нескольких наблюдателей одновременно. Уж слишком оги пользовались у колабов большим доверием и в свободное время каждый день спешили в здание штаба с докладами, доносами и подробными отчётами.

Помимо этого возникало обоснованное подозрение, что такое «усиление» рядов полка обусловлено приближением основного события. Того самого таинственного и далёкого похода, для которого собственно и сформировали полк из людей.

При таких обстоятельствах выполнение основного задания становилось всё более проблематичным. И не только из-за ограниченности во времени. Недосыпая ночами Кремон «осмотрел» и «нащупал» в столице колабов до сорока самых таинственных и невероятно охраняемых мест, но до сих пор даже примерно не мог предположить более конкретное местонахождение трактата «Установки». Надо было предпринимать что-то экстраординарное. Или срочно привлечь на свою сторону уникального Ксомоса Бейта.

Для этого Кремон всеми доступными и недоступными средствами постарался выяснить и раскрыть все самые слабые стороны подчинённого ему мага. Как ни странно Ксомос терпел пока все тяготы воинской службы с завидной выдержкой. Видимо его очень мобилизовало то существенное внимание, которое оказывала Золана Мецц. В её присутствии он старался выглядеть бравым и весёлым наёмником, который не имеет ни слабости, ни сомнений духа. Хоть и позволял себе иногда ворчание за спиной десятника, а то и открытое напоминание о своих исключительных по контракту правах. Но это уже делал лишь наедине с командиром. Да и то в комнатах, где их не могли подсмотреть или подслушать.

Самым главным, сжигающим всю душу Бейта пороком, являлась жадность. Жадность буквально патологическая и всеобъемлющая. Сказывалась она даже в таких мелочах, как бережное отношение к выданной казённой форме или собиранию ненужного и бросового барахла. Из-за этого его личная комната с каждым днём захламлялась всё больше и больше и в скором времени грозилась превратиться в лавку старьёвщика.

Когда же он первый раз присоединился к наёмникам в увольнении, то не потратил даже одной медной монетки на выпивку или покупку чего-то особенного. А просто отделился от компании и отправился в одиночку гулять по столице. Хоть при этом с мучительным сожалением посмотрел на прижимающуюся к десятнику Золану Мецц. Маршрут его прогулки очень скоро стал известен Кремону: Бейт с маниакальной ностальгией прогуливался возле королевской сокровищницы. Судя по нездоровому от недосыпанию цвету лица, Ксомос побывал в сокровищнице отделённым сознанием неоднократно. И если бы имел возможность – давно бы её обокрал до последнего драгоценного камешка.