— Да. А вы тоже с этого факультета?

Она отрицательно покачала головой:

— Я работаю брокером.

Я не знал, что это за профессия, хотел было переспросить, но нашлись более важные вещи, о которых я хотел узнать. В любую секунду мог позвонить следующий гость.

— Восхищаюсь вами, как вы все успеваете, — вы и брокер, и мать двоих детей… Видел вас недавно с сыном и дочерью.

Это ведь мои сводные брат и сестра. Похожи ли они на меня, поймем ли мы и примем друг друга или не сможем найти общего языка? Вполне возможно, что я мог бы претендовать по суду на часть наследства. Возможно, я их слегка расстрою, если расскажу им об их отце и о моей матери.

Она улыбнулась:

— У меня чудесные дети. В половине восьмого они отправляются в школу и возвращаются только в пять. Они вовсе не мешают моей работе.

— В Германии уроки в школе заканчиваются в полдень. По счастью, когда мне было столько, сколько вашим детям, а маме приходилось работать, обо мне заботилась моя сводная сестра от первого брака моего отца. Иметь сводных братьев и сестер иногда большая удача. А у ваших детей есть сводные братья и сестры?

Ничего умнее я не придумал. От ее голоса повеяло холодком.

— Что вы сказали? Вы хотите узнать, есть ли у наших детей сестры или братья от другого брака моего мужа? Нет, мы…

В дверь позвонили. Она с видимым облегчением пошла открывать новому гостю. Снова зазвонил звонок, и гости стали появляться один за другим. Когда все собрались, из кухни появился де Баур с двумя большими блюдами в руках, на одном — итальянская паста, на другом салат. На нем был фартук, и он, произнеся несколько слов по-итальянски, разыграл перед нами радушного итальянского ресторатора, которому все зааплодировали. Первым захлопал в ладоши Джонатан, потом к нему присоединились остальные. Я заметил, что мое поведение выпадало из общей картины, но заставить себя аплодировать я не смог.

Каждый брал еду с поставленных тут же блюд, наливал себе вино, усаживался куда хотел. Пришли и дети профессора, они ели вместе со всеми и вели себя раскованно. Когда они случайно оказались рядом со мной, я слишком долго и пристально стал их рассматривать; им стало неуютно под моим взглядом, и они перешли в другую часть комнаты, прежде чем я успел завязать с ними беседу.

Я с трудом переношу многолюдное общество не только потому, что перестаю слышать, о чем говорят. Я не могу поддерживать разговор. Я не нахожу нужного тона, я не могу говорить серьезно о несерьезных вещах, а о серьезных вещах несерьезно: либо я воспринимаю то, что говорит мой собеседник, слишком серьезно и начинаю так же серьезно отвечать, либо я воспринимаю это как пустую болтовню и реагирую пренебрежительно.

Мне не стоило вмешиваться в разговор о театральной пьесе, которую я не видел. Меня подтолкнуло то, что я за весь вечер ничего особенного еще не произнес. И еще потому, что я был зол.

Джейн, бывшая психоаналитичка, и Энн, бывшая учительница французского, недавно посмотрели «Мозаику», черную комедию в четырех действиях, которая произвела на них особое впечатление. Сюжет комедии был построен по образу и подобию экспериментов социального психолога Стенли Милграма, во время которых испытуемый должен задавать вопросы другому человеку, участвующему в опыте, и за неправильные ответы наказывать отвечающего ударами тока, причем увеличивать силу тока, пока человек не закричит от боли, не станет молить о пощаде и наконец не умолкнет. Удары тока ненастоящие, отвечающий только изображает боль, а ученый объясняет испытуемому, что эксперимент служит науке, и если испытуемый медлит с выполнением задания, то ученый побуждает его продолжить эксперимент. Если испытуемый не видит, а только слышит второго участника, то максимально увеличивают силу тока 65 процентов испытуемых, если испытуемый видит его, то показатель снижается до 40 процентов, а если испытуемому приходится насильно удерживать этого человека, то показатель составляет 30 процентов.

Джейн была шокирована поведением испытуемых.

— Ведь это подтверждает правоту Ханны Арендт, [30] правда ли? Зло банально, и нормальный человек способен на любой чудовищный поступок, когда кто-нибудь, обладающий авторитетом, побуждает его к этому.

Энн с ней не согласилась:

— Не может быть, чтобы от тридцати до шестидесяти процентов всех людей были такими же послушными Эйхманами! [31] Я в это не верю. Я не верю в то, что Эйхман и другие просто исполняли свой долг. Они наслаждались тем, что творили, они с охотой и радостью совершали жестокости. Ты разве не видела «Выбор Софи»? [32]

— Никто не совершает жестокости только по приказу, — вмешалась в разговор Кэтрин, бывший врач. — Я тоже видела «Мозаику». Ужасны и мучительны не только удары тока, но и сами вопросы. Неужели вы этого не заметили? Ведь это вопросы, не имеющие ответов. Тот, кто задает такие вопросы, склонен мучить людей.

— Это только в пьесе так. У Милграма вопросы были ограничены заданной темой: руководитель эксперимента читал вслух текст, а испытуемые должны были запомнить содержание.

Именно это меня возмутило больше всего. Неужели Джейн, Энн и Кэтрин не видели, что этот эксперимент — чистая подлость, независимо от того, как формулировались вопросы и связаны ли они были с дополнительными мучениями? Однако, прежде чем я это произнес, одна из молодых студенток сказала:

— Ведь невозможно… нельзя, чтобы экспериментировали с живыми людьми!

— Нельзя? — в разговор включился де Баур, прежде слушавший молча. — Испытуемые у Милграма говорили об этом иначе. Для них этот эксперимент был возможностью лучше узнать себя и, — он сделал небольшую паузу, — узнать, что такое страх.