– По пьянке еще труднее, – со знанием дела пояснил Илья – Это ему поп тот так отомстил, сейчас-то имена детям сам выбираешь, а тогда строго было: поп в святцы заглянул да и окрестил, родителей и не спрашивал. Болтали, что Агей его за это еще раз отлупил и проклятия не побоялся. Ну а у Фрола и Лавра тоже по двойне рождались. У Фрола сначала две девки – Анька и Машка, потом вот Михайла, потом младшие – Семен и Евлампия, а у Лавра первенцы – Кузьма и Демьян.

– Слушай, а почему Корнея еще Корзнем кличут? – не в тему перебил обозника Афоня.

– Ты только при нем не помяни, не любит он.

– Да знаю я, любопытно просто.

– Тут три разные истории рассказывают, какая из них вернее, не знаю.

Чувствовалось по голосу, что Илья сел на любимого конька, можно было быть уверенным, что озвучены будут все три версии.

– Первая история совсем простая. Вроде бы добыл Корней в бою с ляхами дорогое корзно – плащ княжеский – и долго в нем ходил и величался. Отсюда и прозвище.

Вторая история смешная. Будто бы еще ребенком совсем малым залез Корней из шалости в корзину с бельем, а бабы ту корзину на речку полоскать понесли. Он сидел, сидел, а потом как заорет дурным голосом. Бабы напугались да корзину в речку и уронили. Вот он в корзине плывет и орет, уже не каверзы ради, а от страха. Ну и стали корзинкой дразнить, а потом как-то в Корзня превратилось.

А третья история опять про ляхов. Сошлись как-то две рати – наша и ляшская, и так вышло, что ни у нас, ни у них интереса к битве нет, а разойтись миром зазорно, вроде как испугались. Стоят, стоят, а делать-то что-то надо. Стали с той и с другой стороны молодцы выезжать и соперников вызывать на поединок. Сначала все поровну получалось: то наш одолеет, то их. А потом вышло так, что оба поединщика убитыми оказались: столкнулись, и оба насмерть.

И стали после этого ляхи одолевать. Вернее, один лях. Одного нашего из седла вышиб, второго, потом еще одного мечом зарубил. После этого наши засмущались, а лях ездит между ратями и насмехается. И тогда выехал против него Корней. Молодой был, неженатый еще. Съехались они, ударили копьями в щиты – и… ничего. Оба в седлах удержались. Съехались еще раз – то же самое. На третий раз у Корнея копье сломалось, но кто-то из наших ему свое кинуть успел, пока лях коня разворачивал.

И тут то ли лях устал, то ли по ударам почувствовал, что Корней сильнее, не знаю. Но на четвертый раз ударил он нечестно: не во всадника, а в коня. А Корней не растерялся, ухватил ляха за корзно и вместе с ним на землю свалился. Потом накинул ляху его же корзно на голову и, пока тот выпутывался, как даст ему сапогом по морде! Лях и повалился. Корней его на спину коня закинул и к своим уволок. Большой выкуп потом за того ляха получил и прозвище – Корзень.

– А чем дело-то кончилось? – нетерпеливо спросил Афоня, после того как Илья умолк.

– Так тем и кончилось – победил Корней.

– Да нет, я про рати! Сеча-то была?

– Не-а, дождь пошел.

– Дождь?

– Ага. Такой ливень хлынул, такие хляби разверзлись, какая там сеча! Восвояси повернули. Вот какая история тебе больше понравилась, про такую и думай.

«А чего тут думать-то! Если дед не любит, когда его так называют, значит, дело в корзинке с бельем. Остальные-то версии престижные. Только вряд ли… Славомир слово „Корзень“ так произносил, как будто тайное имя деда озвучивал – ущерб ему наносил. Если учесть еще, что дед втихую Перуну поклоняется, то все три истории попахивают дезинформацией. Так в сорок четвертом году американцы немецкой разведке мозги пудрили: разболтали сразу про несколько дат высадки десанта в Нормандии, а какая из них настоящая – поди угадай. Так и тут: выбирай, во что верить, а правда это или нет – хрен поймешь».

– А кровь? – снова задал вопрос Афоня.

– Чего «кровь»?

– Ты про кровь лисовиновскую начал, мол, необычная она. Во-первых, двойни в каждом колене, а во-вторых чего?

– А-а, ты про это. Так не перебивал бы, я б и рассказал, а то сбил с мысли…

– Да ладно тебе, Илюха!

– Я тебе не Илюха! – Обозник забыл, что старался говорить вполголоса, чтобы не разбудить Мишку. – Хоть и обозник, а лет на двадцать тебя постарше буду!

– Ну прости, Илья, не со зла же…

– Прости, прости… если не ратник, так уже и за человека не держите, витязи хреновы. А чуть что: «Ой, Илья, вынь стрелу из ж…, ой, довези, верхом не могу. Илья, добычу не дотащить, помоги, поделюсь».

– Илья, ты чего? Я же… – Афоня явно растерялся от такого напора.

– Ты же! Мы же! Вы же! Все вокруг вас крутится, вся жизнь Ратного на воинов завязана, без вас – смерть. А вас все меньше и меньше. Я еще времена помню, когда Ратное и полторы сотни воинов выставляло, и новиков в запасе десятка по три было. А сейчас? Сам сказал, что, если бы не пес, половину перебили бы. Сейчас корчился бы у меня в санях кто-нибудь со стрелой в кишках да добить просил бы… не знаешь ты, как это: домой убитых да калек привозить.

Собеседники надолго умолкли.

«Смотри-ка ты! Оказывается, не только мы с дедом критичность ситуации понимаем! Обозник, обозник, а… Впрочем, телесная слабость вовсе не подразумевает умственной неполноценности. А Илью, чувствуется, жизнь многому научила».

После длительной паузы Афанасий каким-то робким голосом спросил:

– Илья, а ты… добивал?

– Меня Бог миловал, но… добивали. Каждый обозный старшина знает, как мучения прекратить, быстро и так, что сам раненый не поймет. Ну и простые обозники, кто постарше, тоже… умеют.