— Почему не спишь, красавица? — спросил у нее однажды рулевой, загорелый черноволосый мужчина.

— О Киеве думаю, — ответила Катера.

— Ни разу не была там?

— Первый раз плыву.

— Посмотришь, — задумчиво проговорил рулевой. — Всем городам город. А кто же тебя там ждет?

Катера смутилась, но быстро совладела с собой и смиренно проговорила:

— К святой Софии еду. Богу помолиться. Но как будто мимоходом оброненные слова рулевого запали в душу. И правда, кто ждет ее в большом людном Киеве? Роман, возможно, давно забыл, да и не только забыл, а никогда не хотел думать, не думал о ней. Что княжескому дружиннику девушка-дикарка из лесной боярской усадьбы? Наверное, не одну такую встречал он на жизненной дороге, срывал, будто цветок или горсть спелых ягод, а потом равнодушно швырял в пыль, даже не оглянувшись. Мужчине жить легче и веселее. Добрый меч, добрый конь, кубок меда, поцелуй женщины — вот и все что ему надо. Не потому ли так много на земле несчастных женщин?

Чем ближе подплывали струги к Киеву, тем большая тоска и тревога разъедали душу, Ходоска как могла успокаивала боярышню. Старик Степан, боясь, что хвороба вот-вот вцепится в Катеру, не отходил от нее ни на шаг.

— Молись, — поучал он Катеру. — Святая молитва как щит перед любой бедой. Запомни: ни один человек таким не родился, чтобы всему свету пригодился. Только божья молитва всему свету нужна.

Катера молилась, становясь на колени. Но и молясь, чувствовала движение могучей реки с лесами и весями на берегах, с бархатно-зелеными островами, с которых доносилось хлопанье птичьих крыльев.

В Киеве остановились на Брячиславовом подворье. С незапамятных пор там ночевали-столовались купцы из Полоцка и Менска. Степан боярским серебром рассчитался с корабельщиками, начал закупать харч, свечки, топливо. Катера и Ходоска сразу пошли к Софии.

Тринадцать куполов взлетало в солнечное киевское небо. Огромный храм был опоясан с южной, северной и западной сторон открытыми арками галерей. Какими маленькими и ничтожными почувствовали себя юные полочанки у подножия красивой гордой церкви!

Но самое ошеломляющее и удивительное ожидало их внутри. Будто на сказочный луг попали они. Пол в храме был устлан яркими разноцветными каменьями. Эти каменья сплетались в чудные сияющие узоры. Хотелось смотреть и смотреть на них. Однако властная сила подняла их взоры наверх, и они увидели круглые зеленого стекла окна, а на столбах и на стенах многочисленные фигуры святых, золото и серебро образов и церковной утвари.

Где-то здесь, в храме, в мраморном саркофаге спит вечным сном строитель Софии князь Ярослав Мудрый. Он же, держа в руках изображение храма, цепко смотрит с фрески, пламенеющей над западной тройной аркой, напротив среднего алтаря. Князевы родственники, мужчины и женщины, с двух сторон тянутся к нему. Живописец нарисовал их высокими, худощавыми, со строгими глазами на темных лицах.

Катера ощутила нестерпимое волнение. Сколько людей прошло по этим плитам, под этим высоким куполом, с которого, когда поднимешь глаза, льется свет. Еще больше людей мечтают побывать здесь, спят и во сне видят этот святой храм, а они, Катера и Ходоска, стоят в нем, стоят и боятся дохнуть.

«Помоги мне, София, — думала Катера. — Сведи меня с тем, кого я люблю. Прошу тебя, ведь я знаю, что ты оберегаешь любовь».

Когда они вернулись из Софии на Брячиславово подворье, Степан начал почтительно, как и положено холопу, упрекать Катеру за то, что та больно уж подолгу ходит по городу, а дорога у нее должна быть одна — к церкви и обратно, — тем более что, говорят, неспокойно, тревожно сейчас в Киеве.

— Не учи меня, раб, — гневно оборвала Катера.

Степан побледнел, проглотил сухой комок в горле и, набравшись смелости, заговорил снова:

— Хочешь — казни меня, боярышня, хочешь — плюй на меня, волосы дери с моей лысины, но я на святых образах поклялся твоему отцу, боярину Алексею, уберечь тебя от злой руки и злого глаза. Знаешь ли ты, что делается в городе и окрестных весях? Мертвецов из могил крадут, божьи кресты рубят, какие-то дьявольские знаки кровавой краской на стенах малюют. Великое волнение кипит в сердцах человеческих. Защитники Перуна, которые до сей поры в пущах и тростниках сидели, на белый свет выходят, из степи алахи [40] на конях и горбатых верблюдах, божьим церквам угрожают.

Старик опустился на колени, трижды стукнулся лбом о пол, слезно попросил:

— Слушайся меня, пташечка золотоперая, боярышня дорогая. Если я не услежу за тобой, если какая беда случится с тобой, бросит меня боярин на корм дворовым псам.

Катера пообещала впредь быть осторожной и без особой нужды не выходить с подворья. Степан успокоился, начал вместе с Ходоской готовить обед. Ели душистый сушеный сыр и сладкие желтобокие груши.

— Разных племен купцы и мастеровые люди живут в Киеве, — немного успокоившись, рассказывал Степан, — ромеи, армянцы, ляхи, евреи, тевтоны. Съехались со всего света. И каждый на своем языке говорит, попробуй пойми их.

— Я здесь и нашу речь слышала, — сказала Ходоска.

— А где нашего люда нет? Полоцк и Менск знают всюду, — не без гордости заметил Степан.

Над Киевом собрались тучи и пошел мелкий дождь. Дня три, не меньше, надо идти ему, чтобы отмыть небо от дыма. Большой дым в последнее время наплывал и наплывал из степи. На левобережье Днепра пылали пожары. Хан Шарукан зашевелился там со своей ордой.

Катера в эту ночь долго не могла заснуть. Где-то в этом огромном, многолюдном городе был Роман. Как найти его, как увидеть? В море людей сделать это, считай, невозможно, одна надежда на бога. И Катера молилась в тишине. А когда засыпала, ей приснился Роман, улыбчивый, красивый, поклонился и шепнул: «Возле поруба меня ищи, где князь Всеслав сидит…» Она проснулась и долго не могла понять, кто ей сказал эти слова. Больше так и не уснула. В ушах все звучало: «Возле поруба меня ищи…»