Шрифт:
Небольшой сбой получился, когда вдруг обнаружилась некоторая путаница имён: то Натан, то Моисей. Вскоре всё стало на свои места. Боевиков оказалось двое по фамилии Лурье: один — Натан, другой — Моисей. Причём даже не родственники, однофамильцы.
Личность Моисея Лурье возбудила интерес к дореволюционному Уралу, вотчине рано ушедшего из жизни Янкеля Свердлова. Моисей начинал ещё тогда и был боевиком с богатым опытом. Гейдрих, готовя акции в СССР, наткнулся на него в обширной картотеке Орлова-Орлинского. Эта тщательно составленная картотека оказалась настоящим кладом — в ней гитлеровские секретчики получили имена людей, готовых на сотрудничество хоть с дьяволом, лишь бы снова завладеть властью в стране, откуда им пришлось бежать, опасаясь возмездия за совершённые злодейства.
В 1932 году, ещё до прихода Гитлера к власти, в Копенгагене на базе бывшего института Парвуса состоялось сборище троцкистов, напоминавшее настоящую конференцию. Работала она конфиденциально, т. е. с соблюдением всех правил конспирации. Троцкий приехал с тремя секретарями, в окружении 25 охранников, навербованных из гамбургских студентов. С ним находился старший сын, Лев Седов, его многолетний надёжный помощник. Из участников конференции обращали на себя внимание некие Берман-Юрин и Фриц-Давид, имевшие опыт террористической работы.
Троцкий, считавший себя специалистом по России, объявил целую программу подрывной работы. Он тогда впервые указал на несостоятельность так называемой «диктатуры пролетариата». Пролетариат, т. е. рабочий класс в СССР, уже никакой не диктатор. Это просто рабочая скотинка, озабоченная своим пропитанием. Иными словами, обыкновенное советское мещанство. Троцкий считал наиболее перспективной работу среди крестьянства, недовольного трудностями коллективизации. В этом отношении следовало обратить внимание на организации «Центросоюза», а также на ту часть Красной Армии, которая состояла из мобилизованного крестьянства.
Опорой для разложения советского тыла могла служить интеллигенция. Именно из её среды в коммунистическую партию лезут самые изощрённые шкурники, жадные, ловкие, завистливые.
И, конечно же, неисчерпаемые резервы таило всемерное обострение национальной розни.
Участников конференции смущала ставка Троцкого на германский фашизм. Немецкие газеты злорадно называли уважаемого Льва Давидовича «советско-жидовской ищейкой» и «людоедом Европы». Усмехаясь, Троцкий посоветовал не принимать всерьёз газетную трескотню, а учиться смотреть в корень. И оказался прав: вскоре Гитлер, став фюрером «третьего рейха», присвоил Троцкому одному из первых звание «почётного арийца». Само собой, такое отличие карикатурному еврею давалось исключительно авансом — за будущее сотрудничество. В Троцком фюрер видел лидера «пятой колонны» в России, ставшей Советским Союзом.
На конференции в Копенгагене люди Гейдриха присутствовали и сделали много полезнейших знакомств.
Именно Гейдрих взглянул на задачи троцкистов в СССР с присущей ему масштабностью. Он одобрил план устранения Сталина и Кирова, однако выдвинул идею о более массовой операции, предложив повторить в России «ночь длинных ножей», недавно осуществлённую в Германии.
Убийство Кирова сильно подняло престиж Троцкого в Берлине. Он спесиво задрал свою бородёнку. Всё же первого успеха добились не засланные боевики Гиммлера, а его люди, члены троцкистского подполья. Он стал нагло требовать средств. «Деньги на бочку, господа!»
Теперь Троцкий стал носиться с идеей убийства Сталина, но уже не украдкой, как Кирова, а публично, при большом стечении народа, как это было в 1911 году с покушением на Столыпина.
Зиновьев и Каменев отбывали свои тюремные сроки в Челябинском политизоляторе.
Роковой излом судьбы поверг недавних диктаторов Ленинграда и Москвы в состояние крайней слезливости. Оба почти ежедневно сочиняли письма, уверяя Центральный Комитет в том, что они «разоружились» полностью, без остатка.
Зиновьев отчаянно взывал:
«Товарищи! Родные!
Я убит. Я совершенно убит. Если бы я мог надеяться, что когда-нибудь мне будет дано хоть в малейшей степени загладить свою вину. В тюрьме со мной обращаются гуманно, меня лечат и т. п. Но я стар, я потрясён. За эти месяцы я состарился на 20 лет. Силы на исходе. Помогите. Поверьте. Не дайте сойти с ума…»
Надрывные вопли звучали вроде бы искренне, исходили из глубины души полностью раскаявшегося существа. Однако ни на следствии (оно было недолгим, всего один месяц), ни на суде никто из подсудимых, вот так же каясь и колотя себя в грудь, не обмолвился о самом важном, самом секретном — о существовании заговора, об оставшейся на воле огромной организации людей, решивших любыми средствами вновь пробиться к власти и сорвать начавшееся преобразование страны.
В начале лета Зиновьева забрали из Челябинска и этапировали в Москву. Спецконвой был суров, неразговорчив. О том, куда его доставили, Зиновьев догадался по «собачнику», громадной голой комнате, где принимали арестованных и проводили первый обыск. Он снова оказался на Лубянке.
Унизительная процедура обыска стала для него уже привычной. Он покорно разделся и, переступая босыми ногами на холодном плиточном полу, заученно исполнял короткие бездушные команды: «Раскройте рот… Нагнитесь… Раздвиньте ягодицы…» В холодном «собачнике» никаких чинов не разбирали.