— Мой взор оскорблен, — вымолвил жрец и в знак доказательства своего оскорбления слегка помахал свечой. — Кто сей дерзкий хозяин, забывший об указе, запрещающем выводить домашних животных во время прохода священных процессий?

— Я это, — на сей раз басом молвила госпожа Ишшу, скрывшаяся в теле толстой тарантийки, — ничтожная и недостойная дочь твоя.

— Ты заслуживаешь наказания, — строго сказал служитель Митры. — Стражники, отвезите ее в Железную Башню.

— Но я не виновата, и это не стражники.

— Все мы виновны пред взором Подателя Жизни. И как это — не стражники? Я вижу арестантскую повозку и двух слуг закона.

— Да ведь ты слеп, как же можешь что-либо видеть?

Челюсть жреца поехала вниз. Подобной дерзости он никак не ожидал.

— Ничтожная! — вскричал он дребезжащим старческим голосом. — Ты осмелилась оскорбить служителя Верховного Бога!

— Если позволишь, отче, мой защитник скажет несколько слов в оправдание.

— Защитник? Это еще кто?

— Месьор Длинноух Серый.

Осел, заслышав такие речи госпожи Ишшу, выступил вперед и, подняв трубой хвост, произвел громовой залп непотребных звуков, вызвавших в толпе хохот. Ситуация была столь комичной, что горожане ненадолго позабыли о всегдашнем страхе перед надменными служителями Митры.

Тем временем осел, опустив хвост и обнажив желтые зубы, молвил вполне отчетливым человеческим голосом:

— Старость — не радость. От геморроя хорошо помогает свинцовая вода и толченые тараканы. По столовой ложке три раза после еды.

— О, Пресветлый, спаси меня! — вскричал жрец, роняя свечу. — Наваждение! Наваждение!

— Порошком Черного Лотоса не следует злоупотреблять, — нравоучительно произнес осел, — от этого случаются навязчивые галлюцинации.

Жрецы, все как один, рухнули на колени и принялись творить охранные, отгоняющие демонов и избавляющие от морока молитвы. Толпа безмолвствовала, ожидая, чем окончится сие нежданное противостояние светлых и темных сил.

Темные силы победили: пока старый жрец осенял осла круговыми движениями рук, стремительное облако желтых огней упало на площадь; искры, в коих скрывались бестелесные сущности веселых духов, быстро нашли пристанище — те, кто не успел закрыть рта (и все жрецы оказались в их числе), стали легкой добычей беснующихся элементалов. После чего среди святых мужей случился следующий весьма примечательный разговор:

— Шалтазар-Балтазар сидел на стене? — спросил старый жрец, подбирая с мостовой свечу и с любопытством ее обнюхивая.

— Еще как сидел, — глубокомысленно отвечал один из его сподвижников, — так сидел, что досиделся.

— И как брякнулся, так костей и не сосчитал! — дополнил дискуссию кто-то из младших служителей.

— Что будем делать? — спросил главный.

— А что делать? Отправимся к государю и посоветуем задействовать конницу.

— И рать!

— Ну, и рать, конечно. Пускай кости собирают.

Порешив так, жрецы удалились, приплясывая и высоко подкидывая голенастые ноги в сандалиях из сыромятной кожи. Кто был сей Шалтазар-Балтазар (судя по имени, правитель востока) и откуда он столь неудачно сверзился, навсегда осталось загадкой.

Среди толпы, разодетой для праздника весьма причудливо, уже объятой настроением веселого действа, заминка была недолгой. Многие порешили, что стали свидетелями новых затей, и жрецы были ряжеными. Другие попросту соглашались с первыми, как делали это всегда, ибо следовали народной мудрости, гласящей: «Свой ум клади на полку — проживешь долго». Третьи и вовсе стали вместилищами духов и, внешне оставаясь обычными людьми, своим поведением не вписывались даже в беспредельное разгулье Праздника Плодов.

Долго еще вспоминали тарантийцы те дни: двух стряпчих, кои, задрав черные мантии, неслись сломя голову по улице Святых Даров, в самом центре столицы, выкрикивая на бегу ужасающие речи (месьора Шатолада обвиняли в мужском бессилии и многое другое); почтенную женушку раздатчика работ Пурке — ра, затеявшую обнажаться в присутствии мужа на людях («Какая гадость!» — восклицали многие, узревшие телеса почтенной матроны); карлицу Карлиту, проехавшую верхом на шее у месьора Эртрана (зря рядился ландграф в простого хлебопашца — узнали); трех гвардейцев из Черных Драконов, побросавших оружие и стиравших вместе с прачками белье в Светлых Прудах, тоже вспоминали. И шептались, и затыкали рты детям, и пороли даже, ибо — впоследствии вышел указ, подписанный Светлейшим Обиусом: считать все произошедшее недоразумением и происком демоническим.

Глупые люди не ведают божьего страха. А к таковым в дни Праздника Плодов можно было причислить всех тарантийцев. И без происков элементальих народ дурел: дни свободы от установлений правительственных да жреческих кружили головы. Забывались на эти дни ссоры и междоусобицы, вталкивались в ножны кинжалы, убирались за голенища ножи, прятались кистени и свинцовые гирьки: враждующие, еще вчера готовые проломить голову соперника йри первом удобном случае, восклицали хором «Эвохэ!», и откуда взялась сия здравница, и что она значила — не ведали даже жрецы Митры Пресветлого.