Шрифт:
От этого периода в доме Розы Францевны осталось две пачки ярко-розовых брошюр с акварельным, переливающимся всеми цветами радуги портретиком ясноглазого мужика. «О! Это фотография самого Иисуса Христа!» – просвещал недоумевающих родственников (бывших родственников) Славик: занес эти пачки на две недели, а вышло, что навсегда. Ими потом разжигали мангал по особым случаям: розовая обложка, вспыхнув по краям робким пламенем, моментально сжимала сияющее лицо «фотографии», и оно медленно съеживалось, бурело, а глаза его выпучивались двумя жестяными блестками и долго не могли прогореть.
Но гораздо чаще, чем мангал, возжигалась во дворе лабораторная спиртовка: Сергей любил устраивать импровизированные полухимические опыты, обычно с непредсказуемым результатом, благо химикатов и реактивов на Тезиковке продавалось великое множество: разносортная селитра, купоросы, марганцовка, сера, поташ, бутыли азотной, серной и соляной кислоты, не говоря уже об углеводородах вроде бензола или толуола – все компоненты для взрывчатки. Любой. Сергей как-то прихвастнул соседским мальчишкам, что и тротил он может приготовить, а потом его у ворот поймал бледный Сардор, единственный сын Рахима и Фариды-опы:
– И-е, Сергей-чжон! Так не нада-а! Взрывчаткя не нада-а! Это грех большой. Мы мирныйи-и мусульмоны-и, мирныйи-и, мирныйи-и, мирныйи-и-и…
Сардор весь трясся, хватал Сергея за рукав куртки и упрашивал его выбросить тротил в туалет. Сергей был крайне удивлен столь беспокойным поведением обыкновенно тихого Сардора (да они и не общались почти никогда, так только, здоровались) и убеждал его как мог, что никакого тротила у него на самом деле нет, что это все пацанята наврали. Но Сардор не переставал скулить, так что Рахиму пришлось силой оттаскивать его от Сергея, попутно извиняясь и ругая сына жалкими словами, а следом из их двора выбежали и заплаканные детишки Сардора.
– Ничего страшного, Рахим-акя… Не волнуйтесь так… – успокаивал его Сергей.
– Как не волноваться, а?! Такое горе!…
– Что случилось? – Но Рахим-акя ничего не отвечал.
На следующий день Сардора забрали. Насовсем. Обвинили в исламском экстремизме, терроризме и ваххабизме. «А надо, чтобы духовность была, духовность – главное! Понимаете?!» – орала на Рахима русская тетка-адвокат перед судом, на который ни его, ни Фариду-опу так и не пустили.
После отъезда Вики и Сергея в Германию Роза Францевна обнаружила забытый в спешке дневник внука, долго не решалась его читать, отложила подальше, забыла. А уже когда и Славик съехал – вспомнила. Нашла, перебирая залежи бумаг в поисках пропавшей косточки… Некоторые записи были кем-то жирно подчеркнуты красным карандашом:
18 ноября 1998 г. Смотрел новости. Положение в России не может не волновать: сепаратистские высказывания Кирсана Илюмжинова, забастовки учителей, энергетический кризис в Приморье, беззаконие в ФСБ – все в один день, все в одной России! Господи, когда же наконец оправится самая любимая Тобою и самая несчастная держава? Страшно, что народ не един во мнениях, разобщился настолько, что жди лишь потрясений и революций.
23 февраля 1999 г. Ужасный день. Хочется бросить все и бежать в Москву… А я способенпешком дойти до Москвы!
2 марта 1999 г. Резко различается и наше отношение к Узбекистану. Нелюбовь к этой земле – моя слабость. Она же, как всегда, «обожает» эти горы, солнце и лето. А на меня здешним, азиятским, летом находит жуткая хандра… Оля поддерживает всеми руками и ногами Каримова. А для меня он символ моей разлуки с Россией. Она здешняя, ташкентская…
11 августа 1999 г. Сегодня должно быть солнечное затмение… Ненавижу это азиятское лето. Летом у меня хандра, а работоспособность ничтожно мала. Эти дни были ужасны: лежу бревном в полной апатии, сплю, читаю – и болит голова. Дел вроде бы много, да они необязательны, и не принимаешься ни за какое…
«Что это еще за Оля, “здешняя, ташкентская”?… – стала припоминать Роза Францевна. – Из Русского культурного центра, кажется… А его-то все в Россию, в Москву тянуло, как папеньку теперь, а самого вон куда забросило. И-эх, бечора…» [1] – Она уже и не замечала, как начинала думать узбекскими словами. Косточка так и не находилась.
III
Ровно через пятьдесят месяцев после переезда в Москву приехал Гриша Фоменко. Просто в гости. Да еще приятеля-француза с собой прихватил – Самарканд-Бухару показать. То-то радости было.
– Не волнуйтесь, Роза Францевна, мы надолго вас не покинем. Съездим на пару дней в Самарканд сначала, потом в Бухару… Там ведь у вас еще остались знакомые? В музее, да?
Роза Францевна кивала, но ехать туда не советовала:
– Подумаешь, стен глиняных не видели! Да этих еще, куполов-муполов с минаретиками…
Но французский друг настоял на своем, да и Гриша, родившись и выросши в Узбекистане, никогда не был ни в Самарканде, ни в Бухаре.
На самаркандском автовокзале их первым делом обобрали местные менты. Оказалось, не было регистрации, а отведенные законом на ее получение три дня уже прошли. Зато после неминуемой расплаты Гриша и Антуан сделались дорогими гостями и были отданы в руки одного из лучших таксистов, который сразу же повез их в потайную чайхану, чтобы другие менты не цеплялись, а если прицепятся, то чтобы можно было сослаться на авторитет Шахзода с автовокзала.