Отец опробовал гладкий ствол «Белки» круглой пулей, однако не решался стрелять, например, по медведю, считал, слабоват заряд, а брал штучного производства двустволку 12-го калибра ИЖ-54, по тем временам слонобой. Мне тогда еще стрелять по крупному зверю в одиночку строго запрещалось, хотя я на всякий случай носил в патронташе четыре пулевых заряда. Однажды в августе поплыл на обласе за реку, чтобы поставить сети и погонять уток на многочисленных пойменных озерах. Сибирское изобретение, облас, трехметровой длины долбленая, очень верткая, но чрезвычайно легкая лодочка — вечный спутник охотника от ледохода до ледостава. Так вот, перетаскивая обласок из Чети в озеро, я оставил его и начал подкрадываться, чтоб глянуть, нет ли возле берега уток.

И вместо них увидел, что кто-то сидит в смородиновых кустах и собирает ягоду. Разумеется, дичь тут уже распугали… Я закинул ружье за плечо и хотел было вернуться к обласу, но в этот миг увидел, как из кустов на дыбки встал медведь. Он вырос мягко, неслышно, эдак метра два ростом, повертел огромной головой, снова сел, словно баба под корову, и начал чавкать. Расстояние, шагов двадцать, не больше, поэтому я тоже присел и стащил ружье. А было это много позже того, как я лазал к медведице в берлогу, и от этого кровь вскипела, но тут же остыла от мысли, что это — моя удача, мой зверь! Конечно же, я не представлял и не понимал еще всей опасности этой охоты и почему-то был уверен, что завалю зверя, как утку. «Белка» была заряжена дробью, поэтому я осторожно разломил ее, благо, что обношенная отцом, она открывалась уже почти беззвучно, перезарядил пулей и привстал, как медвежонок…

Туша зверя была скрыта густыми смородиновыми зарослями, и сквозь редкие молодые побеги я видел лишь голову — левую ее сторону. Медведь закручивал лапой ветки и не обсасывал, как говорят, а хапал ягоду вместе с листьями, делая движение мордой вверх или в сторону, после чего откровенно и громко чавкал. Часть листьев у него вываливалась, а часть он сжирал и снова греб лапой смородишник. Сквозь прорезь прицела я достаточно отчетливо видел левую лопатку — с такой дистанции промахнуться трудно, однако побоялся стрелять стоя: руки все-таки немного поваживало. Тогда я опустился на одно колено, но узрел лишь голову. В общем, так плохо и так не очень хорошо.

Не помню точно, в какую часть головы целился, скорее всего, посередине. И наверное, в момент выстрела зажмурился, поскольку не видел результата; услышал лишь, как затрещало, ворохнулись кусты и все замерло. Я был уверен, что промазал, поскольку ожидал чего-нибудь другого — рева, барахтанья, например, и даже заругался, как отец: это надо же, не попасть в медведя с пятнадцати метров! Узнают — засмеют…

И грешным делом, усомнился в своей «Белке». Может, и впрямь калибр маловат…

Все-таки перезарядил ружье, взвел курок и стал осторожно подходить к кустам по поникшей на кочках осоке. Сначала увидел объеденные, почти без листвы и ягод ветви, затем обнаружил широкий прогал, которого прежде вроде бы не было, и только потом заднюю лапу, торчащую на кочке.

Пожалуй, минут пять я таращился на голую, запачканную глиной и обрамленную шерстью, черную подошву, но сделать еще шага четыре, дабы рассмотреть зверя целиком, почему-то не отважился. Задом-задом, вернулся на огневой рубеж, где развернулся и побежал к оставленному обласу.

На мое счастье, отец оказался дома, и не один — с дядей Гошей Тауриным: сидели за столом и пили медовуху. Я старался скрыть чувства, делал хмуроватый вид бывалого медвежатника, однако батя сразу что-то заподозрил и отставил гармошку.

— Сияет как медный пятак, — определил он. — Ты это чего?

— Медведя за Четью стукнул, — сдержанно признался, хотя самого распирало.

— Обдирать надо…

Мужики поверили сразу, засобирались, обрадовались — летом со свежениной всегда трудно, а солонины и вяленины наелись. Схватили веревки, мешки, ножики и в моторную лодку, потом батя Моряка в лодку посадил — так, на всякий случай, а меня начали забирать сомнения: вдруг мне почудилась лапа? Вдруг он отлежался и убежал? Или вообще все это — игра воображения, ибо я давно уже приглядывал себе настоящую добычу, фантазировал и представлял, как все это случится — первая охота на медведя.

Подплыли к нужному месту, выпустили кобеля и сами за ним, бежим по таску к озеру, я впереди, показываю где. Моряк же не залаял, а побегал где-то по кустам и валит к нам навстречу. Выходим на берег, чуткий охотничий пес покрутился возле смородника и стоит, как ни в чем не бывало — я чуть не обмер: неужто нет там зверя?…

— Тут! — вдруг радостно сказал батя и прямым ходом к Моряку.

Оказалось, он просто не лаял на мертвого. И в самом деле, что на него лаять, если уже не шевелится?

Страхи были напрасными, медведь лежал в кусте на спине, разбросав лапы. Мужики оглядели тушу, нашли входное отверстие пули на голове и после этого начали смотреть на меня, как на равного себе — а это были два профессионала! Я парил над землей и чувствовал себя героем, когда они говорили и даже спорили между собой по поводу моей «Белки» и ее возможностей.

— Вот, гляди! — Уже потом подвыпивший по поводу свежатинки батя указывал на меня. — По месту надо стрелять!