Чак присел позади трубы и что-то сдвинул там.

– Ты же получил от Миры деньги, – я подошел к нему. – Сколько ты запросил в последний раз, четыре золотых?

– Четыре золотых рубля! – при упоминании денег глазки Чака сверкнули. – Но успел получить тока рубль задатку еще в самом начале…

– А как вы с ней расстались? С ней и отрядом?

– Как расстались? Кинула она меня! Обманула баба мерзкая. После того как ты вывалился вместе с тем херсонцем, мы еще катили какое-то время и от варваров ушли. Остановились. Я сказал: надо «Каботажник» поремонтировать чуток. А она заявила, что они теперь пехом пойдут. Я грю: а деньги? Сам управила тебе велел платить! А она мне ствол в нос сунула и еще по морде дала. На том и разошлись.

– Значит, я отдам тебе остальное.

– Да нет у тебя денег. Ты ж, сам говоришь, не управила, так откуда они у тебя?

– Найду.

– Да не найдешь ты ничего. – Карлик слегка сдвинул в сторону квадратный лист железа, запустив под него руку, подергал что-то и выпрямился, поднимая лист как крышку. Открылся темный отсек, пахнуло машинным маслом.

– Короче, я тебе помогу в город попасть, а там и до «Крылатой могилы» доведу. А ты меня обещаешь к той штуке провести, которую под Крымом нашел.

– Может еще оказаться, что ничего я там и не нашел.

– Может, и так. Но если да – я в деле. По рукам? Если согласен – тады ладно, тады мы с тобой напарники, и это начало прекрасной дружбы. Конечно, управиле херсонскому ни одна гиена облезлая не поверит, но ты-то вроде как не управила все же? А мне страсть как хочется до той штуки добраться. Вдруг там кремний?

– Хорошо, – сказал я. – Что это за отсек?

– Товар всякий я там вожу иногда. Оружие или еще что… Давай, лезь. Или темноты боишься? Проедем ворота, и в городе я тебя обратно выпущу. Ты, главное, вот что запомни: в городе нам все быстро надо будет делать. Я «Каботажника» в мастерскую загоняю – и сразу идем в «Крылатую могилу». Там попробуем выяснить, что к чему. И уже ночью надо наружу валить. Потому что, как ни крути, Инкерман сильнее Херсон-Града. И когда гетманы Херсон окружат… Конец городу и всем, кто в нем, понял?

Невзирая на уверения карлика, что его все знают, «Каботажник» обыскали – часовые боялись, что шпионы гетманов проникнут в город и устроят диверсию.

Я лежал в подполе, а над головой бухали кованые сапоги. Темнота, стук и глухие голоса вызвали новый приступ, который перенес меня в бетонную комнату, к искрящей машине и человеку в мешковатой хламиде с электродами в руках. Я почти разглядел его лицо – но так и не смог вспомнить.

Потом шаги и голоса стихли, «Каботажник» поехал дальше. Снова встал, после чего карлик поднял крышку люка.

– Только ты в окнах особо не отсвечивай, – предупредил он, возвращаясь в кабину. – Осторожно как-то выглядывай. Портрет у тебя очень уж приметный, а омеговцы и местные сейчас настороже.

Мы долго ехали между приземистыми домами, сложенными из камня. Вокруг сновали озабоченные херсон-цы, часто проезжали открытые машины или запряженные манисами повозки, несколько раз мы видели велотележки с легкими жестяными кузовами. В некоторых лежал груз, в других на низких лавках сидели пассажиры.

Карлик трижды тормозил, пропуская отряды оме-говцев. Во главе последнего двигался бронированный грузовик, с низкой покатой кабиной, на крыше которой за оградкой из прутьев сидели вооруженные солдаты в черном.

– Ты гляди! – Чак повернул, чтобы разминуться с машиной. – Прям Замок Омега какой-то. Столько солдатни напустили! И на воротах они стояли, потому и проехать сложно было: только один охранник знакомый, из местных, остальные наемники.

Он снова повернул, по широкой дуге огибая площадь вокруг Большого дома, и вскоре мы оказались возле дома механика Бурчуна.

Это оказался один из тех ангаров, о которых рассказывал карлик. Едва не на треть погрузившийся в землю, с поросшей кустарником крышей и двумя ветряками в передней и задней части. Открылась калитка в широких воротах, наружу вышел угрюмый пожилой увалень с толстощеким лицом и всклокоченными, присыпанными жестяной трухой волосами, в комбезе с закатанными до колен штанинами и дырявых ботинках. Он хмуро кивнул выскочившему из автобуса Чаку и потопал назад открывать ворота.

Под стенами гулкого ангара стояли длинные железные столы со всякой рухлядью, над ними висели полки с инструментами, на крюках – шины и ржавые колесные диски, мотки кабелей, крышки люков, решетки, погнутые ведра. Пахло машинным маслом и керосином.

Чак с Бурчуном ушли в дощатую будку и принялись спорить. Карлик иногда требовательно взвизгивал, иногда тараторил без умолку, механик в ответ бросал короткие реплики мрачным голосом.

Я уселся за руль, положил на него руки. Вдруг пришло чувство… удовольствия, что ли? Впервые после пробуждения в лодке мне стало покойно, хорошо, и впервые после побега из Инкерманского ущелья мысли о Ладе Приор оставили меня. Покрепче сжав руль, я слегка провернул его.

В глубине ангара на растянутых между стойками цепях висела машина с разобранным капотом, отвинченные колеса лежали внизу. Сендер, вспомнил я, автомобиль для передвижения по илу Донной пустыни и песку центральной Пустоши. Приземистый, с открытым кузовом из гнутых труб. На передней, почти над головой водителя – три круглые фары, а сзади торчала пулеметная стойка.