Первый обед из сырой капусты и моркови, поделенный с бегемотом, и послеобеденные часы участники проглотили и провели в согласии, хотя мысль о свободе не покидала головы многих. Но к вечеру, когда зоопарк закрылся, когда хозяева доели подачки гостей и, порычав, поквакав, похрюкав, угомонились, московская группа участников, ощущая себя на родине, ревизионистски захотела домой, в простыни. Правда, не все. Простофилу, например, пришлись по душе тюфяк в клетке и очередное ничегонеделанье.

— Жизнь надо прожигать так, — говорил он всем подряд, — чтобы на излете стало мучительно больно за бесцельно прожитые годы и в душе поднялась тоска по горячему камню Гайдара.

Куросмысловцы его активно поддерживали, обожествляя Москву как заграницу, а зоопарк — как фешенебельный курорт для советского туриста. Старец Митрофаныч и Воронья принцесса чувствовали себя в родной тарелке везде и всегда, и, пожалуй, роптали на судьбу и сопротивлялись на словах обстоятельствам только Сени и мать Простофила, потому что Дулемба вообще ничего понять не мог, пока к утру не замерз и от холода не разобрался, а Победа валила все на преследовавшую ее судьбу.

— Я невезучая по рождению и за всех членов семьи даже в мелочах, — считала она вслух. — Если я покупаю трусы «неделька», в пакете окажется три «понедельника» вместо выходных. Так что нечего мне пенять на ошибки снабженцу.

Между тем Дулемба и Сени под покровом ночи составили заговор, условившись, что Сени утром попросится по-маленькому, отвлечет внимание прислужника, а Дулемба выскочит из клетки и будет искать помощи повсюду.

— Только не обманывай, — попросила Сени. — Вернись с подмогой.

— Как обманывай? — спросил Дулемба.

— Ну убежишь один, а про нас забудешь, — объяснила Сени. Но Дулемба все равно ничего не понял.

Утром пришел Леня-Юра с мамой, чтобы ободрить участников пламенной речью и оттянуть бунт, которого он ждал с часа на час, и Сени спросила:

— Леня, ты еще мой поклонник, надеюсь?

— Никогда я не был твоим поклонником, — ответил удивленный Леня-Юра, — и никого похожего не знаю.

— А кто в пятом классе подкладывал на стул кнопки, чтобы я вскочила и, задрав юбку, выколупывала их из задницы? — ехидно спросила Сени.

— Это не считается, — ответил Леня-Юра. — Тогда я глупый несмышленыш был, а с тех пор поумнел. Да и подкладывал не я, а Четвертушкин.

— Но ты же обещал на мне жениться, — вспомнила Сени третий класс. — Ты честный человек? Ты держишь слово?

Леня-Юра вдруг тоже вспомнил, что на днях мечтал жениться на ком-нибудь, и поэтому, заигрывая, предложил Сени банан от мартышки.

— Я в туалет хочу, — созналась девушка.

— Дохлый номер, — соврал Леня-Юра. — Я от греха отдал ключ Ерофею Юрьевичу. Так что гадь здесь, — и ушел расстроенный, без невесты, с бананом.

Антонина Поликарповна принесла ворох ватных одеял, раздала их сквозь прутья.

— Надо потерпеть еще один день и еще одну ночь, — умоляла она — Чищенный — человек дела и обязательно привезет свободу из Куросмыслова.

Гордый старец от одеяла отказался, но ему и так не хватило. А в окно и в дверь уже заглядывали любопытные работники, подсматривали заблудившиеся посетители и бросали участникам конфеты и баранки, из сострадания и глупо посмеиваясь.

В это время в зоопарк пришел Артем Иванович Чахлин учиться у животных бережному отношению к природе. Он жил в Москве и вечерами сидел в будке при эскалаторе, а весной у него выросла язвочка на ноге в виде шанкра. Врачи надумали ногу эту отрезать с пальцами, но старец Митрофаныч рассказал Чахлину, что тот во лжи обитает без природного электричества, а Чахлин-то не врачам, а старцу поверил и выздоровел будто. Только теперь у него язвочками все тело было покрыто, старец же сгинул без вести. И как увидел Артем Иванович любимого учителя за решеткой, понял, что не зря спешил к животным — это природа им так распорядилась негласно и полюбовно. Подбежал он к прутьям, громко и радостно окликнул Митрофаныча, раздирая одежды и тыча пальцем в язвочки. Старец же с тюфяка отвечал ему прежней песней:

— Ты поди, Артем Иванович, к электричеству со своим телом, смело поди, крепко подружи их — увидишь: они обрадуются.

— И хворь сгинет? — спросил трепетный ученик и тайный любимец природы.

— Как рукой снимет.

— Врачи-то одни мази выписывают да пилить-резать рвутся, а над электричеством посмеиваются, — пожаловался униженный в поликлинике.

— Пустые и порожние умники головой природу отвергают, а тело их страдает, болеет и простужается. Они того понять не могут, что закал природным электричеством — одна наука на земле, и другой не будет. Без закала — ложь да болезни…

Артем Иванович собрался бежать за прочими учениками с радостной вестью, что учитель сам нашелся, но Победа и Дулемба задержали его на некоторое время. Победа уговорила Чахлина позвонить Чугунову и рассказать, где Победа, а Дулемба уговорил Чахлина съездить к консулу и рассказать, где Дулемба. Девушке Артем Иванович согласился послужить за красивые глаза, а черному юноше — за посуленную консульскую жвачку. Но соучеников он от радости известил первыми. Поэтому Василий Панкратьевич и консул, приехав в зоопарк одновременно, застали у вольера группу сектантов. Некоторые держали иконы, на которых был изображен старец, опутанный проводами под напряжением, другие просто славили его за второе пришествие и пытались оторвать клок одежды, просовывая пальцы за прутья, а один— непонятно почему— держал протухшие пасхальные яйца.