Море показалось Геленджику огромным, как небо. Может, это было черное море, или синее, или красное, пес не знал. Собаки не различают цветов. Мир для них состоит из двух красок: из черной и белой. Если бы спросили у Геленджика, какого цвета ярко-красный помидор, он бы ответил, что черного. Конечно, для нас, людей, мир, состоящий только из двух красок, показался бы скучным, но собаки к этому привыкли.

В первую же неделю своего пребывания на сейнере пес понял, что главный на судне Табак, что он не любит, когда кто-нибудь во время работы бездельничает или мешается под ногами. Но Геленджик не мог себе отказать в удовольствии вытаскивать из воды вместе со всеми сети с рыбой. Он тоже весело хватался за веревку и старался тянуть. Если же его сердито прогоняли, он хватал кого-нибудь за штаны и тянул. Геленджик считал, что помогает ловить рыбу. Какую рыбу, ему было все равно: может, скумбрию, может, сельдь, может, осетра или кефаль. Все рыбы казались ему одинаковыми, ко всем рыбам он относился с одинаковым безразличием. Они были очень скользкие и противно вздрагивали, когда он их касался носом.

Борщ посмотрел на часы.

– Время обеда, значит? На шторм тебе, братец, наплевать? Тебе подавай жратву. Собака она и есть собака. – Он загремел кастрюлями. – Условный рефлекс называется. Подошло время, и подавай есть. После академика Павлова знаем мы о вас, о собаках, все. Не зря Павлов памятник вам, собакам, поставил. Не слыхал? Ну, что ты на меня смотришь, как будто что-нибудь понимаешь? Я вот с тобой говорю, как с человеком, а ты ничего не понимаешь. Только строишь глазки, делаешь вид, что понимаешь.

Борщ что-то сердито говорил, но ласковые руки его хорошо знали свое дело, они наливали в миску вкусный суп.

Шторм бушевал два дня и затих на третий день под утро. Сейнер все эти два дня простоял в иностранном порту у стенки под прикрытием скалистого, похожего на подкову мыса.

Вечером того же дня, когда корабль благополучно зашел в бухту, Табак погладил Геленджика по голове, грубо потрепал за уши и пожаловался:

– Вот видишь, раз в сезон мы обязательно попадаем в этот порт. Что ты на это скажешь?

Геленджик вежливо высвободил голову, подождал, не скажет ли капитан еще что-нибудь, и, поняв, что тот, как всегда, надолго замолчал, отошел в сторону и лег. Пес попробовал задремать, но ворвался Машинное масло, разбудил, начал тормошить.

– Спишь, бродяга? Спишь, лентяй, скитушник? А ну-ка, вставай, займемся уроками чистописания. Нечего зря терять время. – Машинное масло почему-то называл уроки акробатики уроками чистописания. – Дай лапку. Левую. Теперь правую. Каждая собака должна иметь хорошие, я бы сказал, даже благородные манеры и протягивать лапку, когда с ней здороваются. Здравствуй, ну? Вот так.

Геленджик нехотя подал одну лапу, другую, потом еще несколько раз и попробовал улизнуть, но Машинное масло на такие уловки отвечал только громким смехом:

– Стоп, дружочек, стоп! Это мы только повторили пройденный материал. Правила хорошего поведения. А теперь ты у меня походишь на задних лапах. Ну, ну, не стесняйся. Веселей, веселей, еще веселей! Молодец. Я просто в восхищении, ты создан, чтобы ходить на двух ногах. Вот тебе за это. Ничего, дружочек, мы вот с тобой подзаймемся как следует и, если на следующий год попадем сюда, покажем туркам классный спектакль. Самое главное – научиться есть огурцы и глотать огонь. – Он засмеялся.

– Съел? Ну и горазд же ты на такие па. Если мы и дальше будем заниматься с тобой по системе Дурова, то ты сожрешь у меня ползарплаты на одних конфетах. Не лучше ли мне заняться твоим образованием при помощи ремня, а? Как считаешь, капитан?

– Оставил бы ты собаку в покое, – хмуро ответил тот.

– Не могу. У нас по программе новая тема: лежание на спине с закрытыми глазами. Часов на эту тему нам в министерстве высшего образования отпустили мало, учебников нет. – Он опять засмеялся. – Ну, Геленджик, ложись. Ну, ну! Ты мертвый, слышишь, мертвый. Балда! Повторяю тебе по слогам и показываю руками: ты мертвый.

Но пес никак не мог понять, чего от него требуют. Повозившись минут пятнадцать, Машинное масло наконец отпустил собаку.

– Уходи, дефективный! Не буду с тобой больше заниматься. Тратить на такую отсталую собаку свой педагогический талант.

Утром третьего дня, когда шторм утих, Геленджик спал на палубе и видел хороший сон. Когда-то, много лет назад, его прапрадедушку привезли в Россию из Шотландии. И вот Геленджику снилась родина его далеких предков. Геленджик не знал, что ему снится. Он считал, что просто видит сон, а, между тем, ему снилась Шотландия, в которой он никогда не был. Ему снились высокие, густые травы, ему снился легкий ветер, который приносил с собой запах овечьей шерсти. Пес делал круги в этой траве, высоко выпрыгивал из нее. Трава хлестала его по носу, по глазам, но это было так приятно.

Геленджик не знал, что в Шотландии и теперь такие собаки, как он, не плавают на сейнерах, не охраняют мебель в чистеньких квартирах, а пасут овец. Они носятся с утра до вечера среди высоких трав, сбивая в кучу глупых, пугливых животных, по знаку пастуха гонят их в нужную сторону и потому называются овчарками. Чем бы ни занималась овчарка: ловлей бандита, фокусами в цирке, охраной двора – один раз в жизни ей обязательно приснятся овцы и пастухи, которых с такой готовностью хочется слушаться. Приснился этот сон и Геленджику. И был этот сон тоской по настоящей работе.