Это был Свенгали.

Он увидел Таффи, взгляды их встретились, и Таффи сказал:

— Боже милостивый! Смотрите! Смотрите!

Билли и Лэрд поднялись и тоже стали смотреть на ложу.

Какое-то мгновение Свенгали, не отрываясь, глядел на них. Выражение его лица было столь ужасно, удивление, ярость, страх так ясно отобразились на нем, что оно производило устрашающее впечатление. Затем он сел, продолжая пристально смотреть на Таффи, закатив глаза и оскалив зубы в какой-то судорожной усмешке, полной ненависти.

Вдруг в зале грянул гром аплодисментов, и Таффи, Билли и Лэрд увидели Трильби — месье Икс вел ее через сцену к рампе. На губах у нее блуждала отсутствующая улыбка, глаза с тревогой глядели в ложу прямо на Свенгали.

Она кланялась направо и налево, так же, как на концерте в Париже.

Оркестр сыграл вступление к «Бен Болту», которым, как было объявлено, она начинала свою программу.

Трильби продолжала смотреть на ложу, но не пела; оркестр трижды повторил вступление. Послышался приглушенный встревоженный шепот месье Икс:

— Пойте же, мадам, ради бога! Начинайте же, начинайте!

Она повернулась к нему с каким-то странным выражением лица и сказала:

— Петь? Почему вы хотите, чтобы я пела? И что я должна петь?

— «Бен Болта»! Пойте же!

— «Бен Болта»? Да, я знаю эту песню!

И оркестр снова сыграл вступление.

Она пыталась запеть, но пропустила такт. Тогда она повернулась к месье Икс и сказала:

— Какого черта вы требуете, чтобы я пела под адский грохот, который производят все эти проклятые музыканты?

— Боже мой, что с вами, мадам? — вскричал месье Икс.

— А то, что я предпочитаю петь без этой музыки! Я предпочитаю петь одна!

Оркестр замолк. Зал был охвачен неописуемым удивлением.

Она осмотрелась, опустила глаза и расправила свое платье. Затем поглядела на люстру с нежной, сентиментальной улыбкой и запела:

Ты помнишь Алису, мой старый Бен Болт,

И темные волны кудрей…

Не успела она пропеть эти слова, как публика пришла в волнение, с галерки послышались крики, смех, улюлюканье, свистки.

Она замолкла, грозно, как львица, поглядела на всех и вскричала:

— Да что это с вами? Чего вы! Уж не думаете ли, что я вас испугалась? — И вдруг неожиданно: — Да вы, кажется, англичане? Отчего же вы так шумите? И зачем вы привели меня сюда? Что я вам сделала, хотелось бы мне знать?

Когда она заговорила, глубина и великолепие ее голоса показались столь необычными, интонация столь трогательно женственной, и так властно и негодующе прозвучали ее вопросы, что шум на минуту стих.

Казалось, это голос существа из какого-то иного мира, голос оскорбленной дочери особой расы, более благородной, чем наша; голос, который никогда не смог бы издать ни единого фальшивого звука.

С галерки послышался возглас:

— Э, да вы, значит, англичанка? Почему вы не поете как полагается? Голоса-то у вас, слава богу, для этого достаточно! Чего же вы фальшивите?

— Фальшивлю? — вскричала Трильби. — Я вовсе не хотела петь, это он меня попросил — этот французский джентльмен в белом жилете! Я больше не спою ни ноты.

— Вот как! Вы больше не споете! Тогда давайте нам деньги обратно, или мы заговорим по-другому!

Поднялся оглушительный шум, делалось нечто невообразимое.

Месье Икс вопил на весь театр:

— Свенгали, Свенгали, что же это такое! Что с вашей женой?.. Она сошла с ума!

Действительно, когда она попыталась спеть «Бен Болта», она спела его так, как когда-то в Латинском квартале в Париже, — жалкая пародия на пение!

— Свенгали! Свенгали! — визжал бедный месье Икс, обращаясь к центральной ложе, откуда безучастно, с сардонической, дьявольской улыбкой, как воплощение ненависти и торжествующей мести, на него смотрел Свенгали, как бы говоря:

— На этот раз я смеюсь последний!

Взоры Таффи, Лэрда, Билли, всего зала были прикованы к нему. Ла Свенгали была забыта.

Она стояла на сцене, оглядывая всех и вся вокруг себя, люстру, месье Икс, Свенгали в ложе, публику в партере и на галерке, и тихо улыбалась, как будто неожиданное зрелище развлекало и радовало ее.

— Свенгали! Свенгали! Свенгали!

Весь зал оглушительно выкрикивал; его имя. Месье Икс увел мадам Свенгали со сцены, а ужасная фигура в ложе не двигалась с места, как бы наблюдая с той же дьявольской усмешкой на губах, как удаляется его жена. Все взоры были прикованы к нему.