Плотно утрамбовываю землю ногами.

А на шоссе в это время бухнул карабин, еще раз, еще, еще… Застучали автоматы, послышались крики, взрывы.

Что есть силы бегу обратно. Почему-то мне кажется: только явлюсь на место стычки — обязательно отобьемся и вырвемся отсюда. «Успеть бы, успеть, пока живы!»

И вдруг все стихло. Ни выстрела, ни стона, ни крика. Останавливаюсь, словно с разгона налетев на забор. При этом сразу увяз в грязи выше колен. Болью в сердце отдается: не успел! Погибли ребята! Погибли… погибли… из-за того погибли, что я не успел добежать!

Весь обращаюсь в слух — не донесется ли что-нибудь оттуда, где только что кипела схватка у машины?

И донеслось. То ли стон, то ли тихий вскрик: — Юра!

Андрей! Это Андрей! Зовет на помощь. Что ж я стою?!

С трудом выдираюсь из грязи, рвусь к шоссе. В это время над полем снова слышен громкий крик Андрея:

— Юра, быстрей! В машину!

Вслед за этим ожил мотор. Молодчина Завадский! Первое чувство — радость: отбились, живы! Я уже совсем близко. И тут же охватывает отчаяние. Документы! Зарытые документы! Их нельзя оставить. Без них мне незачем возвращаться в штаб. Все это я объясняю самому себе на ходу, моментально повернув обратно.

Андрей на шоссе волнуется, кричит, а я мечусь в кромешной тьме среди грязи — потерял трансформаторную будку. Может, я и совсем рядом! Тьма! Ничего не видать, даже кисть вытянутой вперед руки растворяется в чернильной мгле.

Бросился наземь и гляжу снизу вверх — помогите, звезды! Помогли. Совсем рядом, закрывая половину Млечного Пути, чернеет трансформаторная будка. Вот она, металлическая дверь на заклепках! Правее, еще правее. По локоть погружаю руки в жидкую грязь — сумки нет.

— Юра, где ты? Юра, отзовись! Юра! Юра!.. — звенит в ночи взволнованный голос невидимого Андрея.

Но… на полпути между Андреем и мною из проклятой темноты кто-то кричит по-немецки. Вот тут и отзовись!

Между тем со стороны деревни уже гремят выстрелы и все гуще летят светлячки трассирующих пуль.

Гитлеровцы все ближе — это видно по вспышкам. Мне, пожалуй, не уйти. Хоть Андрей бы уехал!

Я слышу, как Андрей приказывает включить фары. «Что он делает? Сумасшедший! — ужасаюсь я шепотом. — Ведь это верная гибель!»

Таился я не зря: мимо меня протопал еще один немец. Он уже дважды выстрелил в сторону машины. Хорошо еще, что он сейчас не сзади меня, а то бы мог увидеть. А самая большая беда — не могу откликнуться на зов Андрея!

Тьму разорвали два ослепительных луча. Чуть заметной тусклой рябью засветились лужи на шоссе и кое-где в поле.

— Выходи на свет! — зовет Андрей.

Он понимает, как легко сбиться с пути в этой чертовой тьме.

— Эх, Андрей, друг… брат мой! Себя же только погубишь, — шепчу я, все еще разрывая руками землю. — Разве б я без света не вышел к машине, если бы только мог?

Совершенно ясно сознаю: если сейчас же не брошусь к своим, ждать меня не смогут. Гитлеровцы стреляют по фарам. Одна уже со звоном разбилась. Словно магнитом, стянуло пулевые трассы к машине, все они теперь перекрещиваются возле нее.

Хорошо бы умчаться вместе с ребятами подальше от этого проклятого места!.. Но я не могу бросить документы.

Откликнуться нельзя и потому, что друзья услышат и не поверят, что невредим. Подумают — ранен, бросятся вытаскивать… Немцы тем временем захватят машину. Погибнем все… И штаб ничего не узнает о судьбе наших, вырвавшихся к Одеру… Молчу. Пусть Андрей думает, что я убит, пусть один прорывается к штабу, не теряет из-за меня последней возможности выбраться отсюда!

А выстрелы все ближе.

Тронулась одноглазая машина.

Хочется закричать, а я молча продолжаю рыться в грязи. Еще смутно видна полоска света перед машиной, еще не так одиноко. Потом свет гаснет…

Долго еще кричат и топчутся немцы на шоссе. Кто-то опять проходит мимо меня. И только когда все успокаивается, я продолжаю поиски.

Надо же! Всего метра три-четыре в сторону! Наконец-то! Документы у меня в руках.

Один в тылу врага. «Ну и что же? — одергиваю себя. — Разве я не с сорок первого воюю? Не взять меня фашистам, не дамся!..» Прежде всего надо скрыться отсюда: встревоженные гитлеровцы долго еще будут прислушиваться к каждому шороху. А их тут много, это было видно по вспышкам выстрелов, когда они гнались за машиной. Надо отойти от дороги, пройти вдоль деревни назад, миновать окоп с пулеметами и вернуться на эту же дорогу — она приведет меня обратно в штаб Воробина. Двигаться буду осторожно и только ночью, днем буду отлеживаться где-нибудь в чаще. Только бы не сбиться с пути.

Но зачем же возвращаться туда, а не продолжать путь? Конечно, это значительно легче, но для чего? А вдруг Андрей не сможет пробиться? Документы, Андрей, я — все мы нужны в штабе. А у Одера мы сегодня ни к чему. Если не доберется Андрей, должен, обязан дойти я. И я дойду до нашего штаба, будь хоть он в три раза дальше!

…Приняв решение, ухожу вправо от дороги. Чтобы держаться правильного направления, не отрываю взгляда от яркой голубой звезды.

Чавкает грязь под ногами, горят над головой рассыпанные в черном небе звезды. Иду, иду — и хоть бы что-нибудь вокруг изменилось… Может, и не двигаюсь я вперед, а топчусь на месте? Все так ж непроницаема облепившая меня мгла.