— Нет. Ты уже был выше, намного выше. Ты говоришь о Виттории.

— Из какого места в Италии ты приехала, Мэгги? Глупо, но я забыл. Из Вероны?

— Нет, это была Джулия. Я приехала из Рима.

— Из Рима, ну конечно. Я помню, ты показывала нам картинки.

— Ты бывал в Риме?

Казалось странным, что она не знает. Хотя откуда ей знать?

— Нет. Во Флоренции был, в Венеции. А в Риме не был. Помнишь, ты говорила нам, что возьмешь нас туда, украдешь нас? Мы отчаянно фантазировали об этом. Или это Карлотта говорила?

— Нет, я. Карлотта приехала из Милана.

Ее голос принадлежал утонченной англичанке, национальность выдавал лишь очень слабый акцент. Она была образованной, способной девушкой. Что обрекло ее на бессмысленную жизнь в этом мрачном семействе?

— Боюсь, вы все у меня в голове перемешались, — признался я. — Интересно, где они сейчас…

— Замужем.

В ее устах это прозвучало как название далекой страны. Меня охватил внезапный приступ боли, и я поспешно продолжил:

— Северяне мечтают о юге. Интересно, а южане мечтают о севере? Ты мечтала?

— Когда-то я мечтала о севере, мечтала о силе.

Это тоже поразило меня, хотя я не мог сказать почему. Я смотрел, как она бодро подтягивает сушилку к потолку. Великанское белье Отто развевалось в теплом дыхании плиты, вопиюще непристойное.

Вид вещей моего брата, выстроившихся в ряд, точно слабоумная скалящаяся армия, почему-то вызвал у меня прилив раздражения и некие более неприятные чувства. Я хотел смести Отто с пути. А потом понял, что готов перескочить через разделяющую нас пропасть и попросить Мэгги о помощи.

— Я превратился в неудачника, когда приехал сюда, — сказал я.

Мэгги медленно вытерла руки о полотенце и посмотрела на меня со слабым интересом. Видимо, она осознавала масштабы моей просьбы. Но произнесла лишь:

— И теперь ты уезжаешь?

Ее невозмутимое согласие с моим замечанием неожиданно глубоко ранило меня. Не то чтобы мне хотелось услышать, что я неплохо справляюсь и никто не мог бы справиться лучше, но мне определенно было не все равно, что Мэгги обо мне думает.

— Смогу ли я помочь кому-то, если останусь?

— Возможно, никому другому, кроме себя самого.

Она говорила так сухо, почти отстраненно, что я с трудом это вынес. Я постыдно нуждался в сочувствии или теплоте. Мне не хотелось, чтобы меня препарировали.

— Не думаю, что вопрос стоит обо мне, — с раздражением сказал я. — Для меня здесь ничего нет.

Она посмотрела на меня этими своими глазами, всегда как будто готовыми пролить слезы и в то же время такими холодными.

— Вопрос о себе стоит всегда, разве нет?

Это была горькая правда. Приходилось признать, что если я останусь, то останусь из-за какой-то своей надобности. Я почувствовал, что в нашем с Мэгги обмене уколами потерпел жестокое поражение. В воздухе повисло напряжение, неясно было, куда двигаться дальше. Я спросил:

— Вероятно, ты более или менее знаешь, что происходит в этом доме?

— Думаю, я знаю все, что происходит в этом доме.

— Откуда?

— У людей громкие голоса. Здесь все так много кричат. Возможно, трубы проводят звук. Здесь, на кухне, я слышу все.

Она говорила с необыкновенной, почти кошачьей мягкостью — голос незримого наблюдателя, вечно-безмолвной старшей прислуги.

Я представил, как Мэгги работает здесь одна на кухне, чистит грибы и льет красное вино в pollo, стирает невыразимо грязные подштанники Отто и прислушивается к тайной жизни дома. Странная мысль. А в следующий миг и неприятная. Мэгги наверняка слышала мой разговор с Левкиным. Мы уж точно не шептались. Я тревожно посмотрел на нее, на ее желтоватое скрытное лицо южанки. Она вернулась к шитью.

Я беспокойно встал и принялся расхаживать. Тело до сих пор ощущало боль и уныние. Штанина кальсон Отто влажно шлепнула меня по глазу, и я раздраженно отбросил ее. Зачем такая умная девушка, как Мэгги, тратит время на стирку вещей Отто? В моей голове вспыхнула безумная идея пригласить Мэгги к себе в экономки. Да нет, глупость. В моих трех жалких комнатушках нет места для экономки.

— Я не хочу уезжать отсюда, — внезапно сказал я.

— Ну так и не уезжай.

Она посмотрела на меня, но я ушел от ее взгляда, обиженный ее демонстративным равнодушием. Я не выносил столь холодного обращения. Мне казалось, у меня отбирают какое-то право, которым я обладаю от рождения. Я знал, что должен теперь замолчать, вспомнить о гордости и уйти отсюда. Но горячие слова посыпались у меня изо рта в старом порыве к покаянию, как последняя слабая мольба об утешении.

— Мне придется уехать, я так все запутал! Особенно с Флорой, я был таким неуклюжим идиотом с Флорой. Изабель просила меня позаботиться о ней, забрать ее с собой из дома, но я не могу. Не знаю, как это случилось, но только что наверху я вроде как схватил ее и напугал. И это после всего, что она вытерпела, бедное, несчастное дитя! Конечно, я не хотел навредить, но теперь она не поверит мне ни на грош. Однако кто-то же должен помочь, и мне кажется, ей надо уехать. О боже, Мэгги, я глупец!

— Che peccato. [32] Ты часто бросаешься на молоденьких девочек?