— Мне хотелось бы отправить вас в ад.

— Мой дорогой, я уже живу в аду и жил в нем с самого раннего детства.

— С тех пор как меня вернули к жизни, я думаю и даже мечтаю именно о вашем убийстве, практически только о нем и ни о чем другом.

— Вы можете осуществить свою мечту в любое время, если вам хочется отправиться в тюрьму.

— Мне лишь хотелось еще раз увидеть ваше лицо и избранную вами жертву. Вы отвратительно порочное чудовище и заслуживаете смерти. Но я не хочу убивать вас, это слишком безболезненная судьба. Уверяю вас, что я чрезвычайно серьезен. Меня приучили к кровопролитию, и я уже говорил вам, что отлично знаком, скажем так, с практической хирургией. Я хочу искалечить, изувечить вас, хочу, чтобы вы повредились умом…

— Воздаянием за жизнь в аду является известный вид храбрости. Я ничего не боюсь, и, уж безусловно, меня не пугают ни моральные принципы, ни ваши скверные фантазии. Неужели вам самому они не противны? Умерьте лучше вашу ядовитую злобу. К чему так лелеять ее, ведь жить с ней, должно быть, чертовски мучительно?

— Кстати, я оставил письмо моему адвокату, и если со мной что-то случится, то обвинение предъявят именно вам!

Лукас рассмеялся:

— Ох, дорогой мой, я же вам не угрожаю. И позвольте мне также заверить вас, что я не оставил никаких посланий моему адвокату!

Питер встал и в ярости отпихнул назад кресло. Беллами, тоже поспешно вскочив, опрокинул свой стул и поднял его. Клемент сдвинулся вперед на краешек стула. Лукас облокотился на стол и подпер рукой подбородок.

Питер поднял с пола пальто и шляпу.

— Я ваш судья, — произнес он и добавил в крайнем волнении, отрывисто и неразборчиво: — Небеса… свернутся… как свиток…

Лукас хранил молчание. Он сделал легкий жест, то ли сочувственный, то ли прощальный.

Питер решительным шагом направился к выходу, и Беллами, в отчаянии глянув на остающихся братьев, поспешил за ним. Хлопнула входная дверь.

Словно не услышав стука захлопнувшейся двери, Лукас продолжал сидеть, задумчиво глядя в окно. Клемент ждал заключительных слов брата. Поскольку Лукас продолжал молчать, Клемент, подобно зрителю, покидающему закончившийся спектакль, рассеянно взял лежавшую рядом куртку, встал, оделся, поправил на покинутом Питером кресле украшенную вышивкой подушку и отнес его обратно к камину. Клемент также взял за верхнюю перекладину спинки стул, на котором сидел Беллами, и отнес на должное место к книжным полкам. Наконец он вернулся к столу и встал перед Лукасом. Поскольку Лукас продолжал смотреть в окно, Клемент сказал:

— Ладно, я пошел, до свидания.

— Не уходи пока, — подал голос Лукас, дружелюбно взглянув на брата, — Посиди еще немного.

Клемент вынес из-за стола свой стул и сел напротив Лукаса. Он подумал, что они оба одержимые, оба сумасшедшие колдуны.

— Как странно, — промолвил Лукас, — что он использовал образ сворачивающихся в свиток небес. Он встречается в книге Исаии, а потом повторяется в Откровении [60] . У Исаии так описывается гнев Господа, изливающийся на грешные народы. А в Откровении тот же образ упоминается при описании того, что произойдет после снятия шестой печати, когда сотрясется земля, почернеет солнце, упадут звезды и скроется небо, свившись как свиток. Но ведь иудеи не читают книг Нового Завета. Интересно все-таки, в какой же вере он воспитывался?

— Безусловно, в той, которая одобряет идею возмездия, — ответил Клемент. Он чувствовал себя совершенно вымотавшимся, и ему очень хотелось поскорее уйти.

Лукас продолжил, говоря меланхолично, с каким-то мечтательным видом:

— Художники, знаешь ли, именно художники во многом отразили идеи христианства! Но на фреске «Страшный суд» Микеланджело изобразил также Христа как карающего судью с поднятой дланью! Вот будет интересно, если окажется, что в каком-то смысле существует жизнь после смерти.

— Лук, ты же не веришь в такие вещи!

— Не в традиционно описываемом смысле. Вполне допустимо, что после формального установления смерти тела его мозг может продолжать работать в какой-то сумеречной зоне, подобно заведенному механизму.

— Выздоровевшие люди, описывающие подобные сцены, все-таки не умерли!

— Да, но ведь в этом есть своеобразная и потрясающая достоверность, как и в понятиях буддийского бардо [61] или христианского чистилища… Да и греки тоже изображали ад в виде некоего сумеречного мира.

— Лук, как ты можешь говорить такое…

— Безусловно, он прав, он жив лишь наполовину, как зомби, жуткая марионетка, кукла. Человеческий мозг скрывает множество тайн. Да успокойся ты, Клемент, я просто размышляю. Что касается сворачивающихся в свиток небес, то это еще более правдоподобно, наша планета является чудом природы, которое в следующем веке мы разрушим нашими собственными порочными и бессмысленными действиями. Наша история очень скоро подойдет к концу. Теперь, когда Господь умер, нам наконец открылась правда, и, более того, эта правда уже посажена на короткий поводок. Во всяком случае, мы ничтожны, и наши занятия не имеют никакого значения. Ладно, мне пора вернуться к работе.