—Да, на время, — сказал Берт, — а вот сейчас все опять разыгралось наново, и теперь уж пойдет настоящая кутерьма.

—А с кем мы воюем? Все с кайзером Вилли?

—Нет, с кайзером Адольфом.

—Но с немцами?

—С нацистами, как теперь их называют, мистер Джимсон.

Кошка сунулась мордой ко мне в кружку, но тут же отпрянула и стала отряхивать усы.

—Занятная тварь, — сказал Берт.— Эй, киска! Выпей-ка за счет заведения.

Кошка отвернулась от него с достоинством, какого не встретишь среди представителей рода людского. Люди слишком стараются. И они так внимательны друг к другу. Так предупредительны. Заранее знают, что другой собирается предпринять, когда тот еще ничего не придумал.

—Кис-кис, — сказал Берт и, обмакнув пальцы в пиво, поднес их к кошкиной морде. — Киса. — И рассмеялся, потому что кошка чихать на него хотела. Она его унизила. Перед людьми. А Берт очень дорожил своим положением в обществе. Особенно в общественных заведениях. Типичный холостяк.

—Она не слышит, — сказал Альфред. — Глуха, как пень. Переболела чумкой.

—Значит, с нацистами, — сказал я. — Как же, знаю. Они против современного искусства.

—И губной помады, — сказала Меджи.

—И экзаменов, — сказал Набат. — Считают, что они ни к чему.

—Да ну? — сказал Джоркс. — Мне и самому эти экзамены вот где сидят.

—А что у них вместо? — спросила очкастая девчонка с зеленой краской на носу. С моего вечного моря.

—Характеристики, — сказал Набат.

—А это что за штука?

—То, что о тебе думает босс, — сказал Берт.

—Гитлер — босс. Это точно.

—Кис-кис, — позвал Берт. Но кошка выгнула спину и спрыгнула со стойки. Исчезла бесшумно. Какая спина! А конечности! Какие движения! Прыжок тигрицы!

—Эта кошка с характером, — сказал Альфред.

—Да, самостоятельная, видать, кошечка, — сказал я.

Берт отступился от кошки. Стукнул кружкой по стойке: надоело слушать глупости.

—А я вот что скажу: зачем они полезли воевать? Все равно им не победить. Где им осилить французскую пехоту и наш флот!

—Из-за современного искусства, — сказал я. — Гитлер никогда не мог переварить современного искусства. Противоречит его убеждениям. Сладенькие акварельки и прилизанные ландшафты — вот это ему по плечу. Что-нибудь топографическое.

—Верю тебе, человече, — сказал Берт в смысле наоборот.

—Все войны из-за современного искусства.

—Ладно, — сказал Оллиер. — Нацисты, говорят, действительно против современного искусства. Но насчет кайзера я не уверен.

—Кайзер его не выносил.

—Ладно, мистер Джимсон. А Крюгер? {58}

—Крюгер слышать о нем не мог. Крюгер стоял за Библию, то есть за самое что ни на есть старое искусство. На том был воспитан.

—Ладно. А Армада?

—Вот уж кто воевал против современного искусства и нового требника.

—Значит, — сказал Берт, — искусство за многое в ответе.

—А как же, — сказал я. Фу, до чего же это все плоско! Плоско, как пол, который весь исхожен до бугров и выбоин. — В этом-то и беда. Искусство будоражит. Каждое следующее поколение создает новое искусство. Просто чтобы иметь что-то свое. Если не новый джаз, так новую религию. А отцам это поперек горла. Еще бы, в их почтенном возрасте. Они пытаются уничтожить новое, и тогда начинается очередная война, черт бы ее побрал.

—Зачем же вы занимаетесь искусством?

—Ничего не могу с собой поделать, джентльмены. Это как вино. Эх, если б вовремя устоять! Да не вышло. Родился я малым ребенком, а рос, не набираясь ума-разума. Да, джентльмены, до двадцати пяти лет я даже не подозревал об опасности своего положения. И при этом был полностью предоставлен сам себе. — И я приложился к пустой кружке. У Коуки под носом. Говоря фигурально. С тех пор как я расплатился с ней, Коуки подобрела ко мне и иногда угощала пивом за хозяйский счет.

Но она даже не заметила, что я иссяк. Стояла, задумавшись, почесывая левым — светским — мизинцем левую щеку и хмурилась. Душой она была в буфетной, гадала, спит ли малыш, а может, изучала его черты, пытаясь узнать, есть ли у него шансы стать премьер-министром. Последнее время Коуки часто витала в облаках. Раньше она изводилась, что не вышла лицом, а теперь — от страха, что малыш будет в нее. Да, подумал я, теперь Коуки есть чем жить, и такая жизнь убьет ее со всей жестокостью, предназначенной для счастливых матерей. Через пять лет она станет старой каргой и до смертного дня будет носиться как угорелая. Она уже не думает о себе самой, бедняга. Чтобы сбросить с себя хоть эту ношу.