—Здравствуйте, мистер Плант, — сказал я.

—Я был там первый, — сказал Плант. — Второй раз отобрали.

—Самое плохое время для сковород в «Элсиноре», — сказал я. — В «Миртл-Вью» куда лучше. Там почти все — постоянные жильцы по шиллингу в день, и у них свои сковородки.

—Но я буду за ним, — сказал Плант. — Он мне обещал.

—Верно, мистер Плант, — сказал я. — За ним или за тем, кто после него. Какая разница? До завтрашнего утра времени хватит.

Плант призадумался, затем вдруг встрепенулся и взглянул на меня.

—Мистер Джимсон, — сказал он, — значит, вы вернулись... Но почему вы не у себя дома?

—Миссис Коукер превратила мой дом в родильный дом для мисс Коукер.

—Она не имеет права этого делать.

—Но она это сделала. Смешно, правда?

—Я бы не сказал, что это смешно. Черт знает что! Оставить вас без крыши над головой. Где вы теперь будете работать?

—Да, смешно получилось. Я этого не ожидал. Всего, чего угодно, но только не этого. И старая леди закатила мне две таких оплеухи, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

—За что?

—В том-то и вопрос — за что? Заодно.

—Безобразие, — сказал Плант. — Вам надо обратиться в суд.

—А как вы поживаете, мистер Плант?

Плант вздрогнул и поднял культю, чтобы почесать нос. И чтобы я ее увидел. Но я не смотрел на нее. Я не хотел жалеть Планта. Ранить его гордость. Наводить его на грустные мысли. Мне было бы это неприятно на его месте. Жалость — шлюха. Она забирается к вам вовнутрь и сосет вашу кровь.

—Оллиер говорил мне, что искал вас. Мечтает о собрании клуба.

Плант покачал культей у меня перед носом.

—Странная это история, вы не находите?

—Это самое и я сказал, когда услышал о ней. Прямо как обухом по голове. Смех, да и только.

—Ну нет, я не смеялся, я стал думать.

—Вам надо найти работу, мистер Плант. Почему бы не пойти сторожем? Неплохая работа... летом.

—Я не хочу работать. Я хочу думать. Это не должно пройти зря... такое вот. В этом есть свой смысл.

—Смысл? Вы уверены? Если вас лягнет в живот слепая лошадь, разве в этом есть смысл?

Старый Плант покачал головой.

—Это не должно пройти зря. Это откровение. Я чувствую теперь, что раньше ничего не знал.

—А что вы теперь знаете, мистер Плант?

Он снова покачал головой.

—Вот почему мне и надо подумать.

—Что же, по-вашему, игла была специально ниспослана Богом, чтобы у вас сделалось заражение?

—Нет, мистер Джимсон. Но, возможно, это меня чему-нибудь научит. Возможно, это откровение.

—Я понимаю вас, мистер Плант. Однажды мне перебили нос. У меня возникло тогда такое же чувство. Мне было восемнадцать, когда моя сестра Дженни вернулась домой из закрытой школы. Я очень обрадовался ей. Мы были с ней младшими в семье и всегда дружили. Нам было весело друг с другом. И когда моя мамочка должна была лечь в больницу на операцию, она сказала мне: «Присматривай за Дженни... на тебя я могу положиться». — «Но Дженни и сама за собой присмотрит», — сказал я. «Да, конечно, — сказала мамочка бодро, — но она очень привлекательна... Ты все же присматривай за ней». И я обещал, что буду. И все пошло, как прежде: мы с Дженни продолжали радоваться жизни. Я это умел превосходно. Не хуже младенца. Но куда мне было до Дженни! Она прямо излучала радость; вы чувствовали, как радость исходит от нее, даже когда она просто идет по дороге и дышит воздухом.

Но старый Плант не слушал. Он неотрывно смотрел на ближайшую сковороду.

—Я много думал о вашем Спинозе, — сказал я. — О том, что надо наслаждаться красотой Божьего мира.

Плант всхлипнул и поднял культю, словно хотел ею кого-то ударить.

—Ничего, потерпите, — сказал я. — Дайте ей зажить, а через месяц-другой наденете на нее крюк, и тому парню будет о чем вспомнить. Выпустите ему кишки. Вы всегда найдете его, когда он вам понадобится. Он приезжает сюда почти каждую неделю на свидание со своей девчонкой. Встречаются на Хай-роуд. Говорит ей, что снимает номер в гостинице.

—Мне было бы не так обидно, если бы они не знали, что моя очередь.

—Меня вот что удивляет, мистер Плант. Почему ваш Спиноза не ослеп. Он всего лишь умер в сорок лет, надышавшись стекольной пыли. Не очень это полезно для здоровья — шлифовать линзы.

—Он умер независимым, — сказал Плант. — Никогда никому ничем не был обязан. И всегда всем был доволен. Да. Счастливейший человек на свете, опьяненный Божьей благостыней человек.

—А почему он не ослеп?

—А почему он должен был ослепнуть?

—Это ему подходит, вашему Спинозе, Алмазной Смерти.

—Что вы хотите этим сказать? Что значит Алмазная Смерть?

Я и сам этого не знал, пока Плант не спросил меня. А тут я вдруг увидел алмаз, грани его переливались всеми цветами радуги, хотя сам он был неподвижен. Холодный глаз. Если бы его вставили в конец бура и стали бурить скалу, он раскалился бы... от него полетели бы искры...

—Спиноза был самый независимый человек на свете, — сказал Плант, — никогда ничего ни у кого не просил. Скорее бы умер... И так он и сделал. И помните, — сказал Плант, вдруг входя в раж, — он был счастливый человек. Счастлив созерцанием величия и великолепия Божьего бытия.