– Подумать о нем! – воскликнула она. – А почему для разнообразия никто обо мне не подумает? – Она даже задохнулась от жгучей обиды. – Да имеете ли вы представление о том, чем была моя жизнь последние пять лет?

– Вы жили довольно счастливо, пока не появился Ломекс.

– Это вам так кажется. Я была глубоко несчастна.

– Почему же вы вышли замуж за Нейла?

– Потому что я была круглой идиоткой, поддавшейся собственной чувствительности, жалости, атмосфере всеобщего одобрения. Какая славная девушка, какой прекрасный поступок, как удивительно благородно! – Она поджала губы. – Я ведь понятия не имела, на что я себя обрекаю. О, сначала все было в порядке – во время войны. Тогда была уйма удовольствий. Оркестры играли, знамена развевались. Когда мы приходили в театр, все вставали и аплодировали ему. Но теперь все это кончилось и забыто. Он больше не герой. Он – пугало. На улице люди таращат на него глаза. Мальчишки кричат вслед. Можете себе представить, каково мне? Совсем недавно мы были в ресторане, и какая-то компания за соседним столиком принялась смеяться над ним за его спиной – да я чуть сквозь землю не провалилась.

Я смотрел на нее не мигая, потрясенный ее пустотой, но решил не сдаваться.

– Люди бывают ужасно злые. Но вам ведь необязательно куда-то ходить. У вас прелестный дом.

– Убогий домишко в пригороде! – презрительно бросила она. – Не к этому я привыкла. И мне надоело, до смерти это надоело! Сидеть здесь из вечера в вечер – да я готова кричать от ужаса. Когда мы были помолвлены, мы оба мечтали, что он станет врачом-консультантом. А теперь – можете вы себе представить модного врача с этакой внешностью? Как-то раз его позвали к девочке, которая живет на нашей улице; когда он наклонился над кроваткой, с ребенком чуть припадок не случился. Никогда из него ничего не выйдет – так ему и быть всю жизнь лабораторной клячей.

– Все это лишь говорит о том, что вы должны быть очень великодушны к нему.

– Ах, да замолчите! – обрушилась она на меня. – Все вы, недопеченные идеалисты, одинаковы. Я отдала ему и так слишком много. Надоело мне готовить для него супы и желе. Не могу я вконец загубить лучшие годы моей жизни.

– Но он же любит вас, – сказал я. – Это немалая ценность для вас обоих. Не бросайтесь этим.

Ее глаза встретились с моими – безжалостные, как удар хлыста. Я ожидал взрыва. Но она лишь отвернулась и уставилась на огонь. Неторопливое тиканье часов звучало в комнате, как биение сердца механической куклы. Когда она снова повернулась ко мне, лицо ее было спокойно; она смотрела на меня в упор притворно-лукавым взглядом.

– Послушайте, Роберт. Вы подняли страшный шум из-за пустяка. Между Адриеном и мной всего лишь флирт. Клянусь вам, в этом нет ничего опасного.

Она подошла ко мне и легонько положила руку на мой рукав.

– Жизнь течет довольно скучно в этом противном пригороде. Время от времени просто необходимо немного встряхнуться. Каждой женщине лестно, когда за ней ухаживают и дают… дают понять, что она нравится. Вот и вся история. Вы не скажете Нейлу?

Я покачал головой и пристально посмотрел на нее, не зная, можно ли ей хоть в какой-то мере верить.

– Я ведь стараюсь скрасить ему жизнь. И я, право, неплохо к нему отношусь. – Она улыбнулась для большей убедительности, продолжая поглаживать мой рукав. – Обещаете, что не скажете ему ни слова?

– Да, – сказал я. – Я не скажу ему. А сейчас я пойду. Доброй ночи, миссис Спенс.

В кабинете я объявил, что мне надо успеть на десятичасовой поезд, идущий в Далнейр, и простился с Ломексом. Спенс пошел проводить меня до двери, несколько озадаченный моим неожиданным уходом. На крыльце он обнял меня за плечи.

– Мне очень жаль, что вы удираете, Роберт. – Его темные глаза смотрели прямо мне в лицо. – Вообще… я хотел предложить вам пожить у нас несколько дней… если вам трудно.

– Трудно? – повторил я.

Он отвел взгляд.

– На той неделе я звонил в Далнейр. Мне сказали, что вас там нет. – И он продолжал, старательно подыскивая слова, которые, казалось, исходили из самой глубины его бескорыстного сердца: – Понимаете, мне хотелось бы помочь… я ведь вполне обеспечен и живу здесь так хорошо… Неприятно мне, что вы рыщете по свету, как неприкаянный.

– Спасибо, Спенс, спасибо. У меня все в порядке. – Под напором нахлынувших чувств я не мог продолжать и умолк. Я пожал ему руку и поспешно сбежал со ступенек в сырую темноту ночи.

Весь обратный путь в город я старался совладать с собой. Рука у меня горела и распухла, но эта боль была куда меньше той, что жгла мне сердце. Жестокость жизни подавляла меня.

Было одиннадцать часов, когда я добрался до «Глобуса» и, войдя в холодный вестибюль, увидел письмо на свое имя. Я поспешно взял его.

Я хотел перечитать еще раз, но не мог: я просто не видел слов. И мне пришлось крепко сжать зубы, чтобы сдержать слезы, набегавшие на глаза.