– - Поспеем, куды спешить. Минули годы наши, штобы в жмурки играть. И там знают: каково легко нам челом им добить?.. И нам ведомо: милее было бы роденьке нашей царской и вовсе нас не видать, ничем челобитья примать наши... Не из камня мы тесанные, не малеванные. Люди живые, душа у нас... Куклу вон ребячью за тесьму дерни -- она руками замашет, ногами запляшет... Али и нас ты, Петровна, так наладить сбираешься?.. Пожди, поклонимся идолам... В себя дай прийти. Скажи вот лучче, старая ты, розумная... И ты, дядя... Правда есть ли на земле? Закон людской да Божий не то подлым людям, черни всей, а и нам, царям, вам, боярам, исполнять надо ли? А закон што говорит?.. Молодшему поперед старшова на трон сесть -- вместно ли то? Собрались горла широкие перед Красным крыльцом, крикнули: "Петра волим царем...". Што ж, он и царь?! А крикнули б они: "Тереньку-конюха царем..."? Так и сотворить надо боярству всему московскому, преславному, патриарху и клиру духовному, пресветлому?.. Скажи, боярыня?.. Ответ дай, дядя!

Злобой, негодованием горели глаза девушки. Она выкрикивала каждое слово, так что все было слышно в соседнем покое...

– - Нишкни ты... Там чужих много, -- прошептала Хитрово, поплотнее прикрывая дверь и опуская суконную портьеру.

– - Нешто же можно государя-брата единокровного к конюху Тереньке приравнять?
– - только и нашелся возразить царевне Милославский, недоуменно разводя руками.

Софья ничего не возразила больше. Выкрикнув все, что накопилось у нее в груди, она сразу ослабела, рыданья, которые долго накипали и рвались наружу, так и хлынули потоком.

– - Петровна, милая... Да как же... Да можно ли... Где же правда?..
– - с плачем приникая на плечо к старухе, запричитала Софья. И рыданья долго колотили ее, как в лихорадке, долго лились давно не выплаканные слезы, пока царевна не стала постепенно затихать.

Хитрово даже не пыталась словами утешить это бурное горе, этот неукротимый взрыв отчаянья. Она только отирала, как могла, глаза и щеки девушке, залитые слезами, и порой тихо проводила рукой по волосам, не то приводя в порядок их разметавшиеся пряди, не то с любовной старушечьей лаской.

Милославский, тоже молчавший, пока рыдала

Софья, подошел к ней поближе, когда рыданья стали умолкать.

– - Слышь, Софьюшка... Нишкни... Послушай меня, девушка... Пождать -- не совсем отменить. А и так бывает: ныне ликует, а наутро тоскует... Слышь, заспокой свою душеньку горячую, неоглядчивую... Наше нас не минет, а ворог сгинет... Верь ты слову моему. Али уж и розум затмился у моей Софиюшки?.. Помни, как звать-то тебя... Мудрость... А ты причитаешь в запале, слезы точишь без толку... Всему пора. Вон, настанет утро. Понесут государя хоронить -- и вопи, што вздумаешь... Сестра брата хоронит, нихто не осудит... А ноне -- помолчи... Только вот помяни меня и слова мои: трех деньков не минет -- может, иные хто волком взвоют... Потерпи. А на поклон государю пойти -- это надобно. Может, и недолго ему государить... А все чин чином выполнить надо... Иди, девушка. Сестер веди и сама ступай...

– - Правду сказывают тебе, государыня-царевна, родимица ты моя, -- вдруг прозвучал за спиной Софьи чей-то женский голос.
– - Надо челом ударить государю... Штобы в людях толков лишних не было...

Все оглянулись в испуге.

Говорила спальница Софьи, любимая подруга и наперсница, пресловутая Федосья Семеновна, незаметно для всех вошедшая в покой во время рыданий царевны.

– - Ух, напужала даже. Откуда ты?
– - спросила хохлушку Хитрово.

– - Где была -- там нету... Посля скажу... А лышень, родимица, государыня ты моя, добре казалы их мосць.
– - Бабенка кивнула на Милославского.
– - Недолго ждаты... Таган кипит. Скоро и пину сниматы... Идить же государыня-царевна, родимица ты моя...

– - Правда?
– - с загоревшейся порывистой надеждой, вставая и овладевая собой, спросила царевна.
– - Добро. И то правда, с чего нашло на меня?.. Не ушло наше дело... Поглядим, што потом Бог пошлет... И нынче бы, не вмешайся старец-святитель... Нет, Аким-то наш... Аким простота. Кир-патриарх блаженный... Лукавый старик, хохол... Не ждал нихто от нево прыти такой...

– - Ужли так и не ждали?.. Не зря же усопший все с им глаз на глаз беседу вел...

– - Беседу... У брата одна беседа была вечно: о души своей спасении... Вот и думалось, исповедует старец брата, грехи с нево сымает, каких и не творил он... А вышло...

– - Ничево не вышло, верь, Софьюшка. Што мы выведем, то и выйдет... Ну, буде. Не мешкай. Эй ты, родимица... Зови сенных, ково там. Принарядить царевен надо. И с Богом идите... Не спят, поди, тамо...

– - Куды спать... В единый миг в уборе выйдем... Уж поглядишь, боярин... Ступай, не мешай нам...

И Хитрово, проводив Милославского, с помощью Родимицы и других прислужниц быстро привела в порядок царевен.

Было около полуночи. Палата, переполненная весь вечер всякого звания и чина людьми, стала пустеть. Не только Наталья сидела смертельно измученная, даже крепкий, живой отрок-царь едва мог заставить себя прямо сидеть и принимать поздравления, держа руку на поручне трона для обычного целования. Глаза у Петра посоловели, личико побледнело. Он подавлял зевоту и мечтал, как сладко будет протянуться в своей постельке, в которую еще никогда не укладывался так поздно, разве кроме пасхальных ночей.

Но тогда в воздухе веяло весной. Он высыпался с вечера и уходил на всенощную бодрый, ликующий... В храме стоял и молился, а не вынужден был сидеть, как теперь, целые часы неподвижно, кланяясь каждому поздравителю, отвечая хоть словом на поздравления более знатных и почтенных царевичей, бояр, воевод и князей...

Борис Голицын, Родион Матвеич и Тихон Никитыч Стрешневы стараются по возможности облегчить своему питомцу первое всенародное выполнение царских обязанностей, нелегких даже для взрослого человека, не только для резвого мальчика, каким был Петр.