Тут же было объявлено стрельцам, что царь исполнит немедленно их волю и желание, уберет воеводу.

Но когда появился указ о возведении в бояре Ивана Кирилловича Нарышкина, сразу награжденного и званием оружничего, поставленного наряду с Долгорукими во главе Стрелецкого приказа, -- недовольство вспыхнуло в среде всех бояр, не только Милославских.

– - Ого, быстро шагает молокосос Ивашка, -- злобно хихикая, заговорил Милославский, лежа у себя и охая от воображаемых болей в ногах.
– - Надо скорей укоротить побежку молодецкую. Гляди, поспеют всюду рассовать своих Нарышкины, возьмут засилье. Тогда и не выкурить их.

И послал старик Александра Севастьяновича созывать на беседу главнейших руководителей давно налаженного переворота.

Понеслись гонцы и к Софье. Милославская долго шепталась с царевной, призвав на совет юркую Родимицу.

Вечером постельница оставила дворец, но вышла не пешком, а выехала в колымаге, объявив, что собирается на денек-другой в Новодевичий, погостить у знакомой инокини да помолиться.

Несколько простых, небольших, но очень тяжелых сундучков и укладочек было поставлено под сиденье и в ноги Федоре Ивановне.

– - И грузны же укладки, -- заметил истопник, выносивший их.

– - Как не быть тяжелым. Серебром набиты, рублевиками, -- не то в шутку, не то серьезно ответила Родимица.

– - Ладно. Толкуй по пятницам. Середа ныне... Помрешь -- эстольких рублевиков не зацепишь. И в казне царской не набрать их эстолько.

– - Вестимо, не набрать, родимой ты мой, шучу я. Полотна везу. Чай, знаешь -- полотна куды серебра тяжеле, коли они добротные... А мне царевна приказывала -- матушке игуменье дар отвезти при случае... Вот и тяжело...

С каким-то ликующим смехом уселась в колымагу хохлушка и уехала.

Но не попала в Новодевичий Родимица, а очутилась у Озерова, где и оставила всю свою кладь. А сама пошла по другим избам, к стрельцам и стрельчихам, с которыми давно вела тайные переговоры.

Озеров до полуночи был у Милославского. Там ему и всем другим главарям стрелецких мятежников роздали небольшие клочки бумаги -- списки тридцати человек, обреченных на смерть, если только удастся поднять все полки и повести их уже не против своих обидчиков-полковников, а туда, в Кремль, на пагубу рода Нарышкиных, для возвеличения имени Милославских. Во главе списка стояло имя Артамона Сергеевича Матвеева.

– - Дело нелегкое, -- в один голос толковали вожаки из стрельцов.
– - Ишь, по душе пришелся нашим царь юный, Петра Лексеич. Ровно обвел всех. Петру, хошь ты режь их, нихто худа не сделает.

– - Да и не рушьте ево, -- досадливо поводя плечом, откликнулся поспешно Милославский.
– - Бог с им. Ивана царем просите. А там все образуется само помаленьку. Вторым царем -- Ивана бы...

– - Так можно... Хоша и много есть такова дубья, што не уломаешь. "Есть-де царь один, -- толкуют.
– - Патриархом постановлен. Народом назван... Чего еще царей?" Слышь, Стремянный весь полк, с им весь полтевский да еще Жукова стрельцы. А про Сухаревских и толковать неча. Все за Петра. Вот как тута быть, не скажешь ли?

– - Как быть? А так и быть, што повестить надо: сбираются родичи царя ихнего желанного, малеванного за все пометить стрельцам, чево те добились доныне. Отольютца-де волку овечьи слезки. Так и толкуют Нарышкины. Окружить все слободы хотят. Ково -- перерезать, ково -- сослать. Не один Языков так царю порадил. И Нарышкины. Особливо -- Ивашка, боярин новоставленный... Вот и повести своих. Што на это скажут? Да еще -- новый-де царь, Иван, и вперед лет за десять оклады дать стрельцам велит. Вот.

– - Это... да... это -- не шутка... Это... гляди, и в крутую кашу заваритца, коли уверуют.

– - Уж это ваша забота, штоб мужики веру дали... Орудуйте. А вот вам и помогатые.

И тяжелые кошели из рук скаредного боярина перешли в руки стрелецких полуголов.

Гримаса как от мучительной зубной боли исказила лицо дающего. И улыбкой радости озарились лица принявших дар.

– - Твои слуги, боярин. Да коли Бог даст доброму делу быть -- не забудь в те поры своих верных рабов. Места-то полковничьи -- за нами штобы...

– - Не то полковниками -- и выше станете... Дал бы Бог час да удачу. Только, слышь: торопить дела нечево. Покуль не приедет Артемошка -- и ни-ни. Ево нам надо первей всего. Он жить будет -- и нам несдобровать.

Разошлись по своим слободам, разьехались Озеров с товарищами. И всю ночь вместе с Родимицей сеяли слухи, толки да деньги и в избах, и на ночных сходках стрелецких. И трудно было разобрать, что больше поджигает толпу, что дает отвагу, будит злобу: вести ли тревожные, деньги ли, раздаваемые щедрой рукой, или чарки и полные стаканы пенного вина, зачерпнутого из бочек, выставленных наружу для бесплатного, широкого угощения стрельцов и стрельчих.