И вся семья, отдавая земные поклоны, повторила:

– - На чести на великой челом бьем царю и государю нашему... В добрый час да в пору. Аминь.

Затем все поднялись. Силой почти пришлось поднять и держать Наталью, которая сама едва стояла на ногах. Ей тоже челом добили и родители, и послы государевы, и все, кто здесь был, поздравляя с царской милостью, с новым высоким саном.

Прозоровский дал знак, боярыни придворные, девушки и слуги дворцовые появились с тяжелыми коробами, свертками и узлами.

– - Поизволишь, царевна, в сей час и в уборы царские убратися, наряд царский возложити на ся. И, не медля ни часу, со всеми ближними отбыть поизволишь в царский терем, к суженому твоему велемочному, к ево царскому величеству, для чину брачного.

– - В сей миг, часу не губя, нарядим доченьку, государыню-матушку, царицушку нашу, -- снова вместо дочери отозвалась Нарышкина.
– - Оно и лучче, што на дому обрядити невесту мочно. А то, слыхали мы, как в теремах высоких невест порою обряжают... Косыньку, слышь, первой невесте государя, Марье Рафовой, так перетянули, что и без памяти девка перед царем так и грохнулась. Не-ет... Уж я сама... сама снаряжу и принаряжу мою доченьку-раскрасавицу, государыню-царицушку... Уж сама. В сей миг... Обождать прошу вас на малый часок, на едину годиночку, люди добрые, послы государевы. В сей миг... в едину годиночку...

И, причитая, ликуя, глотая в то же время слезы, которые так и катились из глаз, мать с женщинами повела Наталью в ее покой, в светлицу наверху.

Там раскрыли короба, отперли большие и малые ларцы, развязали узлы, разложили вороха дорогих нарядов царских, груды драгоценных ожерелий и притиранья и мази. И торопливо, но все же очень мешкотно стали обряжать царскую невесту.

Некогда было петь обычных песен, творить заветные обряды. Но все-таки одевание совершалось благоговейно, словно священный обряд какой-нибудь.

Немного больше часу прошло, когда посланная с вещами из дворца опытная боярыня, не раз одевавшая для торжественных выходов и покойную царицу Марью Ильинишну, оглядела Наталью со всех сторон, дала ей поглядеть на себя в несколько зеркал, которые держали с боков девушки, и объявила:

– - Кажись, готово. Встати на ножки не поизволишь ли, государыня-царевна великая?

Пока обряжали Наталью, пока сестра, словно шалая, вертелась здесь, то пела, то плясала одна, пока старуха-нянька заливалась слезами, радуясь счастью питомицы, а мать, вся пунцовая от хлопот и восторга, во все мешалась и скорей замедляла работу, чем помогала ей, Наталья в это время почти овладела собой.

Живая и впечатлительная, она в то же время была очень рассудительна по природе. Факт необычайного счастья стал так ярко, хотя и внезапно, перед нею, что она уж отогнала от себя первое ощущение, чувство страха перед чем-то великим и неведомым и стала думать о том, что, как ей было известно, предстоит впереди всякой девушке, выходящей замуж, из-под крова родительского вступающей под кров мужа.

Из рассказов Матвеева и самого царя Наталья довольно хорошо ознакомилась не только с порядком и строем внешней жизни в кремлевских теремах, но и с внутренним укладом дворцовой жизни, со многими взаимоотношениями, которые глубоко сокрыты от глаз целого мира.

Как повести себя на первых порах? Что открыто принять? С чем можно и должно начать бороться?
– - вот какие мысли сразу забродили в голове девушки в тот самый момент, когда на эту головку начали возлагать и осторожно прилаживать тяжелую "коруну", царский венец с городками.

Солнце как раз показалось на горизонте, быстро стало подниматься, кидая первые косые розовые еще лучи в оконце светелки. И блеск, которым загорелся венец, густо усыпанный дорогими большими самоцветами, заставлял жмурить глаза...

В зеркало залюбовалась на себя Наталья. Но сейчас же почувствовала, как тяжело налегла на голову царская диадема.

– - Матушка, тяжко мне... Не стерплю я, -- негромко шепнула она матери.

– - Ништо, потерпи малость. Книзу бы так выйти. В колымагу сядем -- снимем. А тамо -- сызнова наденем венец твой царский... Привыкнешь... Надо привыкать к счастью к своему великому, доченька...

Сказала Нарышкина и не поняла, что горькую правду поведала дочери: привыкать теперь надо новоизбранной царице к "тяжкому бремени", к венцу и к счастью быть царицей московскою...

– - Ну вставай, вставай же, доченька, -- снова заговорила мать, слегка поддерживая под локоть дочь-царицу.

Наталья было сделала движение встать, и сейчас же снова опустилась на место.

– - Ой, невмоготу... Тягота на мне больно великая... Плечи давит... Ноги вяжет... К земле так и клонит, ровно веригами гнетет, матушка родимая... Не можно ли полегче чего надеть?

– - Али ты спятила, государыня-царица, моя доченька?.. И молчи... Нишкни... Што за речи пустяшные... Одели, значитца, так надоть... Царь прислал, а она, на -- поди, полегше нет ли?.. Ну, на меня обоприся... Не молода, а выдержу... Вон, боярыня подсобит. А тамо, внизу отец поддержит... До колымаги бы только. Сядешь и доедешь, не учуешь, как до царских теремов докатишь... Шутка ли... И не досадуй ты... не зли ты меня, слышь, Наталья... Ну, милая... Царицушка -- моя дочушка... Шагай... шагай... порожек тута... Вот... ступенечка... так... Вот уж... В сей час... вот...