– - Вот, вот, о том, бояре, потолковать надобно. Всем ведомо, как некие люди и на боярина Богдана, и на тебя, Иван Михалыч, клепали зря, царю в уши несли небылицы разные.... Все вон такое, про што и боярин Иван Михалыч указывать изволит, и многое иное. Так нешто государь сам несмышленок? Не видит: што правда, што нет? И нам невместно теми обносами да поклепами серце свое тревожить. Мало ли што пообсудить надо. И женитьба царская не за горами. Дело не малое. И иное многое... Што ж нам, бояре, промеж себя свару заводить! Буде... Давайте што-либо иное затеем... Право.

Все поняли, что Толстой намекает на Матвеева.

Милославский был убежден, что по навету Артамона он был сослан покойным Алексеем в почетную ссылку воеводой в Астрахань. Богдану Хитрово Федор уже намекнул, какие недобрые слухи ходят по Москве насчет хозяйничанья боярина в царских вотчинах и кладовых.

– - Ты, боярин, коли тебе надо чево, мне прямо говори. Я не откажу. Так оно и лучче буде... Не зазорно...
– - только и сказал Федор самолюбивому, хотя и жадному боярину.

При мысли, что один Матвеев мог шепнуть юному государю о хищениях Хитрово, последний пылал неукротимой злобой и ненавистью к Артамону.

Эта жгучая, общая ненависть сразу успокоила раздражение спорящих, примирила их на одной мысли: как насолить общему, опасному врагу -- Матвееву?

Первый одумался Милославский:

– - Правда твоя, боярин. Не время нам свару заводить. Надо бы тех на чистую воду повывести, хто наветами да чародейством всяким и покойного государя ровно в кабале у себя держал, и юному царю света видеть не дает, коли не своими очами... Слышь, Богдан Матвеич, не серчай. Я и на уме не держал задевать тебя... И впрямь, вон теперь -- царю пора закон принять. Царевича Петра час приспел от мамок отымать, учить чему-ничему. Артемошка, гляди, и Федора оженит на ком захочет, как покойного Алексея оженил... А к Петру, слышь, и то уже своих приставил людей. Тот ево дедушкой зовет. Видимо дело: неспроста оно. Чарами спутал всю царскую семью... Вот о чем нам потужить бы надо: как избыться нашего ворога?

– - Што ж, подумаем, померекаем, как на первых порах ево избыть, -- угрюмо, все еще не успокоенный вполне, отозвался Хитрово.

– - Видимое дело, -- заговорил Куракин, -- што снюхался Артемошка и с дохтурами ево царскаво величества. Вон намеднись -- изволил государь лекарство принимать, что Стефанка готовил ради немощи ево царской. И черед был Матвееву подносить снадобье. Сам он, небось, от чарки не отведал, остатки ж выплеснул поскореича... Я сам видел... Чем ни есть -- дурманят государя... Уж, как Бог свят... А мы глядим да молчим...

– - Да ведь и не скажешь так без верных послухов. Он отбрешется, Артемошка проклятый: язык у нево добре привешен...

– - И послухи найдутся, -- опять вмешался Толстой.
– - Есть на дворе у нево карло потешный, Захаркой зовут. Тот карло моим людям жалился: побил-де ево без милости Матвеев, чуть до смерти не убил. А за што?
– - пытают наши. Тут карло таки речи повел, што, коли правда, и казни мало ведуну окаянному...

– - Да што? Да ну?.. Скажи, пожалуй, -- всполошились бояре, ближе подвигаясь с мест к Толстому.

– - Слышь, толкует карло: заперлись вдвоем они, Артемошка со Стефанком, в покое одном. А карло -- ранней в нем был. Знобко ему стало, он за печкой и прикорнул, погреться. А как увидал, что боярин с лекарем пришли сюды, и вовсе притаился, не досталось бы ему, что в боярску казенку забрался. Артемошка всем наказывает настрого: в те покои не входить. Притаился Захарко и видит: приходит в покой и Николка Спафарий, толмач Посольского приказу, с сынишкой матвеевским, с Ондрюшкой. Достали книжицу невелику да толстую, "Черною книгой" рекомую, и почали читати. Все покойницу, жену Артемошки поминали сперва, которая скончалась вот, незадолго. А потом -- и про царское здоровье поминали. И набралося в палату нечистых духов многое множество... Только стали их пытать Артемошка с лекарем, а те и говорят: "У вас-де в избе сторонний человек есть. Повыгнать ево надо". Кинулся за печь Артемошка, взял за шиворот, сгреб Захарку, так о землю и ударил... Инда шубейка свалилась с ево... И ногами топтал от гнева, и вон выкинул, не подглядывал бы за ими... Захворал карло, и лечить ево позвали Давыдку Берлова, лекаришку плохова. Карло все и поведал Давыдке... Лекарь не будь глуп -- ко мне... Я уж вызнал после сам от Захарки, вот, што вам сказываю. На допросе -- все то же обещал карло сказывать. Хоть и не платить ему, хоша бы и пытку снесет. Злые они, карлы, хто их обидит. Долго памятливые. Уж он себя не пожалеет, а Артемошке удружит...

– - Это ладно. А все же еще послуха надо бы... Все лучче, вернее дело буде...

– - Што же, и лекаришко той, Берлов Давыдко, не откажется... Да недорого и возьмет за послугу, толковал я уж с ним, -- невольно понижая голос, заявил Толстой.

– - Што ж, давай Бог, час добрый... А, слышьте, бояре, кому же к царю с докладом про то воровское дело явиться надо? Тоже не единым разом все и сказать можно. И пору выбрать следует. И человеку бы царь веровал...

– - А што, коли жеребий метнуть?
– - предложил Троекуров.
– - Кому выпадет, тому и начать надо...

– - Жеребий... Слышь, боярин, пословка есть: дуракам удача, где мечут жеребий. А при нашем деле -- умного пустить вперед надобно...

– - Ну, коли так -- я вперед не суюся, -- не обижаясь на намек, отмахнулся рукой Троекуров.
– - Меня уж выбирайте, коли надо буде чару потяжелее поднять да осушить... Вот я тода и пригожуся...

– - Буде балагурить, бояре, -- оборвал его раздражительный Куракин, недолюбливавший вечные кривлянья придворного забавника.
– - Дело кончать надо. Тебе, Иван Михалыч, не сказать ли?