Малецкий кивнул на кровать.

— Это ваш муж? Он болен?

— Болен, — ответила она. — Но это не муж, это отец мужа.

— А муж?

— Еще в сентябре погиб.

Ирена теперь только огляделась. Женщина перехватила ее взгляд.

— Нас немцы из Познаньского воеводства выгнали, — объяснила она. — В Могилине у нас домик был, муж у меня там садовничал…

Она замолкла и тоже оглядела подвал.

— А теперь вот, все прахом пошло!

Малецкий, который уже несколько минут присматривался, как парень чистит картошку, наконец не выдержал и сказал:

— Ну и ловко же вы ее чистите!

Парень вздрогнул, прервал работу и поднял голову.

Лицо его, прежде, видимо, довольно красивое и приятное, а теперь отекшее, с кирпичными, отливающими синевой пятнами на щеках, казалось маской. Парень был острижен наголо, глаза под воспаленными веками были мертвые, неподвижные, тусклые. Этот остекленелый, нечеловеческий взгляд произвел на Малецкого гнетущее впечатление. У него отлегло от сердца, когда паренек, не произнеся ни слова, опять нагнулся и, вынув из корзинки картофелину, принялся ловко очищать ее своими красными, тоже слегка отекшими руками.

В комнате воцарилось молчание. Мужчина у стены, постанывая, пытался высвободить руки из-под отрепьев одеяла. Тенор во дворе выпевал новую арию. Издалека доносились одиночные выстрелы.

— Это мой старший сын, — сказала вдруг женщина, — из Освенцима вернулся.

Никто на ее слова не отозвался. Женщина устало глядела на парня, который сохранял полное равнодушие, будто не о нем шла речь.

— Два года там просидел. На улице его схватили.

Она вдруг захлопотала, принялась переставлять побитые горшки и кастрюли. Впрочем, огонь в плите не горел, холод в подвале был еще более пронизывающий, чем во дворе. Солнце, похоже, никогда сюда не проникало.

Малецкий взглянул на Ирену. Ока уже окончательно пришла в себя, была только чуть бледнее обычного. Сидела, неестественно выпрямившись, и темными своими глазами внимательно, хотя и безучастно, смотрела на женщину. Та перестала наконец суетиться, повернулась и подошла к сыну.

— Хватит чистить, Казик, — мягко сказала она. — На сегодня достаточно.

Тут со стороны ворот донесся резкий, гортанный крик солдата. Парень вздрогнул, отошел от окна и инстинктивно съежился. Покрасневшие его глаза испуганно покосились на Малецкого и Ирену. Только при виде матери он немного успокоился, но продолжал стоять, вжавшись в угол, неуверенно поглядывая на чужих.

— Пошли! — Малецкий склонился к Ирене.

Она тяжело поднялась и равнодушно, с оттенком презрения поблагодарила за гостеприимство.

Малецкого это задело.

— Ирена! — сказал он с упреком, когда они были уже наверху. — Как ты могла таким тоном проститься с этими несчастными?

Она посмотрела на него с той же холодной насмешкой, что и при встрече.

— Тебе не понравился мой тон?

— Не понравился.

Твердость его ответа нисколько ее не смутила.

— Что поделаешь, какой есть, такой есть.

— Ирена!.

— Чему ты удивляешься? — отозвалась она уже раздраженно. — Эта женщина еще не самая несчастная. Ей не приходится умирать от страха, что сыновей ее в любой момент могут застрелить только за то, что они такие, а не другие. Они при ней, понимаешь? Ей можно жить. А нам?

— Нам? — в первую минуту он не понял.

— Нам, евреям, — ответила она.

Послышалась пулеметная очередь. На этот раз очень близко. Зато пушка била теперь из других ворот. .

— Раньше ты не говорила: мы! — тихо сказал Малецкий.

— Не говорила. Но меня научили. Вы научили.

— Мы?

— Вы, поляки, немцы…

— Ты нас объединяешь?

— Так вы же арийцы!

— Ирена!

— Вы научили меня этому. Только недавно я поняла, что все люди на свете всегда ненавидели нас и ненавидят.

— Преувеличение! — буркнул он.

— Вовсе нет! А если и не ненавидят, то в лучшем случае с трудом терпят. Не говори мне, что у нас есть друзья, это только кажется так, а на самом деле нас никто не любит. Даже помогаете вы нам иначе, чем другим людям…

— Иначе?

— Да, тут вам приходится вынуждать себя к самопожертвованию, к сочувствию, к тому, что человечно, справедливо, — к добру. О, уверяю тебя, кабы я способна была так не любить евреев, как вы их не любите, то не стала бы говорить «мы» и «вы». Но я не способна на такое чувство и должна быть одной из них — еврейкой! А кем же мне еще быть, скажи?

— Собой, — сказал он без особого убеждения.

Она ответила не сразу. Опустив голову, стояла довольно долго, снова чертя зонтиком по земле невидимые знаки. Потом вдруг подняла на Малецкого свои восточные прекрасные глаза и сказала мягким, похожим на прежний голосом: