— Умеют долго держать перегрузки, выносливы, как черти.

— Их главное достоинство, ребята, — резюмирую я, — что они жили дома, на своей земле, не скитались по чужбине. А что касается трудолюбия и мудрецов, то в этом не откажешь ни одному народу.

Оглядываемся. Народу как-то меньше стало, но переход еще открыт. Пора заканчивать, пока трамваи ходят.

— А для чего нам, собственно, чья-то любовь или вражда? Не нужно этого — вдруг говорю я, — “Минуй нас пуще всех печалей…” Просто хочется пожить спокойно и не напрягаться при слове “национальность”. Чтобы всем было на это наплевать. Сидишь, к примеру, с другом за стаканом водки и тут случайно узнаешь от него, что он японец. “Надо же, — говоришь ему равнодушно, — никогда бы не подумал. А я тебя держал за эфиопа”. Мы грустно смеемся и расходимся.

Звонит старинный мой товарищ.

— Зайди ко мне на службу, — говорит он, — дело есть.

Мне “дело” вот уже два года никто не предлагал. Сказано — сделано: иду.

Семиэтажное здание с охраной, как положено в серьезных заведениях, где у нас забирают деньги взаймы и потом не отдают, хорошо, со вкусом отделано внутри, с шикарной мебелью в кабинетах, битком набито бюрократами новой формации. Я их чувствую нутром и сразу напрягаюсь. Туда-сюда они снуют по коридорам; кто поменьше рангом, уткнулся носом в желтую, потертую бумажку, которую носил по этажам его прадедушка, а кто постарше — с дипломатом, а тот вон вовсе без ничего: перемещает важно свое лицо из туалета в апартаменты. Значительный такой…

“ Кувшинное рыло”, — сказал наш классик.

Я думаю, что Николай Васильевич и Михаил Евграфович многих бы узнали в лицо. Как сказал один шутник: “Все течет, но ничего не меняется…” Выходит мой приятель, здороваемся.

— И что ты созидаешь здесь? — ехидно спрашиваю я, оглядывая проходящих: все в импорте, все сытые, и только посетители пугливо ежатся у дверей. — Чем тут занимаешься?

— Рэкетом, — говорит он громко, не стесняясь, и весело смеется.

Я заинтересован. Если он занимается рэкетом, и у него ко мне дело, то я не представляю себе, в каком качестве меня можно использовать, впрочем, черт его знает, говорят, что в этом деле нужны разные специалисты: от курьера до киллера. Но на последнего я не потяну…

— Я раз в неделю тут участвую в комиссии, — продолжает он, — мы запрещаем или разрешаем, в зависимости от того, кто сколько принесет наличных.

Понятно, соображаю я, мы это проходили: пару лет назад, когда я ишачил на “новых русских”, которые оказались старыми комсомольцами, мой хозяин поручил мне оформить лицензию для его “дела”, но обязательно без взяток.

— Ты же этого не любишь, — сказал он, — мы эти деньги лучше заберем себе, чем этим негодяям отдавать, которые грабят наш народ.

И действительно, они эти деньги, которые я им сэкономил, взяли себе, он и его жена, числившаяся у нас в фирме содиректором, а я опять остался с носом, хотя полгода ходил по коридорам, и в каждом кабинете мне выкручивали руки.

Я бюрократов ненавижу с тех самых пор, когда пошел работать после института. Все эти проверяющие и непускающие: начальники большие и поменьше, нормировщики, инженеры по качеству и технике безопасности, ревизоры, кураторы всех рангов: из треста, из главка, из министерства, толпы других бездельников, словно слепни в огороде, набрасывались на тебя и не давали делать дело.

И вот теперь мой старый друг успешно подвизается в этой благородной сфере.

— Пойдем в машину, — говорит он, — я еду в твои края, а по дороге мы поговорим.

Я заинтересован вдвойне. Мне нужно было из дома тащиться в центр, чтобы в его машине обсуждать дело, пока он меня везет домой. Чудеса да и только.

Садимся в его новенькую “тойоту”.

— Ну, расскажи, как дела? — спрашивает он. — Я слышал, что ты уже на пенсии и теперь один.

— Да, — отвечаю, — развелся второй раз.

— Так надо же еду готовить, ходить по магазинам, стирать и убирать в квартире, наконец. Все делать, чем у нас в России занимаются работающие женщины.

— Сам делаю.

— Не представляю, — говорит он, — я бы так не смог. А пенсия у тебя большая?

— Приличная, у многих меньше.

— И что ты можешь на нее купить?

— Батон белого хлеба и литр молока в день, остальное уходит на оплату квартиры, телефона, электричества и т.д.

— Как же ты живешь? — удивляется мой старый приятель.

— Я сам не понимаю.

— А женщины? — настырно допрашивает он, — на это тоже нужны деньги.

— Какие женщины? — смеюсь я. — Мне калорий хватает лежать на диване и читать Плутарха.

— И в выпивке отказываешь себе? — не унимается он. — Ты вроде раньше был не против.

— Ну нет, брат, — говорю я. — Это святое. Выкраиваю на две бутылки самой дешевой водки в месяц. На выпивку и курево они обязаны нам дать, иначе все рухнет. Вот Михаил Сергеевич попробовал запретить, и что из этого вышло?