– Вроде бы поправили все врачи, подштопали, а на меня вдруг лихоманка навалилась. Почернел весь, ногти повылазили с корнем. Потом мне один из коновалов госпитальных признался, что хотели было меня в расход пустить, чтобы заразу не распространял. А что? Кольнули бы чем-нибудь, как пса шелудивого, уснул бы я да и не проснулся. Им, головастикам очкастым, человека на фарш для опытов пустить – раз плюнуть. Маринка моя тут же хвостом вильнула, стерва – на кой ей инвалид сдался, который по-малому сходить не может, чтобы не угваздаться с ног до головы. Нашла себе какого-то хрена с Щелковской… Да что это я все о себе и о себе? Ты-то как?

– Я? А что я? – Князев пожал плечами и отхлебнул остывшего чая, отдающего плесенью – тому, с Преображенки, он в подметки не годился. – Побродил, повидал кое-что…

– И в основном метро, наверное, бывал? – подмигнул Байкальцев.

– Случалось, – не стал кривить душой старшина.

– Повезло, – сержант восхищенно цокнул языком. – Мне вот не довелось.

– Да я бы не сказал, чтобы повезло…

– Ну и как там? – пропустил его слова мимо ушей Влад. – Лучше, чем у нас тут, наверное?

– По-другому.

Неожиданно для самого себя, с трудом подбирая слова, Игорь рассказал собеседнику о том, что ему довелось увидеть и пережить на Красной линии. О тяжком труде в готовых обрушиться и похоронить заживо штреках, о прячущихся во тьме тварях, о мало чем отличающихся о них конвоирах…

– Не подфартило тебе, брат… – покачал трясущейся головой сержант. – Выпьешь?.. Нет, нельзя тебе, – оборвал он сам себя и налил в свой стакан. – Может, не зря скрывают от цивильных, что там, в метро, жизнь кипит?

– Да не только от цивильных, – криво улыбнулся Князев. – Я сам не знал.

– Не один ты, – Влад потупил глаза.

– Ты знал тогда, что на Партизанской нет живых никого? – в упор спросил Игорь вопрос, который давно вертелся у него на языке.

С того момента, как он увидел сержанта.

– Знал, – пробормотал Байкальцев. – Да все наши знали.

– И что на смерть меня ведете – тоже?

– Догадывались. Многие были против. Я тоже. Но это приказ, понимаешь? – сержант поднял на Князева глаза, в которых дрожали слезы. Или они просто слезились от выпитого.

– Я слышал, как ты хотел меня предупредить, – успокоил его Игорь. – А что Федотов? Ему тоже приказ дали?

– Сволочь он, этот Федотов, – буркнул Влад, накатывая еще полстакана – только зубы выбили дробь по краю. – Он бы и без приказа тебя… У него на тебя давно зуб. Знаешь, – нагнулся он к собеседнику. – Люди бают…

Если в день выборов на Первомайской собралась огромная толпа, то теперь вообще яблоку негде было бы упасть. Пришли все от мала до велика: притащились, ведомые детьми и внуками, старцы, почти не встающие уже с постелей, принесли младенцев кормящие матери. А уж те, кто мог прийти сам… Не было только бойцов несущих вахту на входах в подземелье, да и те остро завидовали счастливцам, которые увидят «бой века».

Увы, в записи его увидеть будет невозможно, а посему передаваться рассказы о нем будут из уст в уста, обрастая подробностями и вымыслами, постепенно превращаясь из были в легенду.

Первомайцы не были избалованы такими зрелищами. На ежегодные бои за краповый берет, проводившиеся в заброшенном подземном складе (личная заслуга полковника Балагура, свято чтившего традиции боевого братства), приглашались единицы, а все азартные игры были строго запрещены законом. И если шустрых мелких тварей можно было стравливать где-нибудь в укромном уголке, то где на «подводной лодке», которую представляли собой две станции, найдешь место для гладиаторских боев? Обыватель же во все времена и во всех землях жаждал, жаждет и будет жаждать крови. Даже после Конца Света. Главное, чтобы кровь эта была не его, но проливалась в изобилии на его потеху.

Незадолго до назначенного часа президент со свитой стояли на помосте, за ночь превращенном в настоящий ринг. Появились ограждающие канаты, красный и синий углы… Батя был облачен в длинный махровый халат – по условиям, участники должны биться с голым торсом, дабы избежать всяческих ухищрений, – а кровь уже не так хорошо грела стареющее тело.

Утром, облачаясь перед зеркалом, Николай Михайлович смотрел на себя и не знал, радоваться или печалиться.

Радовался, что до сих пор, несмотря на годы, сохранил отличную физическую форму – его мускулатуре позавидовали бы не только сверстники, но и иные молодые, лишнего жира тоже было совсем чуть-чуть – в основном на животе, где рельефные некогда бугры мышц понемногу стали оплывать, хотя никаких складок пока еще не наблюдалось.

Грустил – потому, что видел в зеркальном отражении старика. Старика – хорошо сохранившегося, спортивного, накачанного даже, но старика. Белая дряблая кожа с проступающими тут и там синими веревками вен, рыжие пигментные пятна, пятнающие ее, багровые звездочки расширенных капилляров, мертвые, перламутрово-серые проплешины старых шрамов…

Хамелеон какой-то, а не человек.

«Ты старик, Коля, – думал он, массируя синие мешки, набрякшие за ночь под глазами: несмотря на важность момента, он так и не смог уснуть до утра. – Пусть даже победишь ты сегодня этого мальчишку, хотя это непросто, что с того? Это же не сказка, в которой, победив, можно впитать силу побежденного. Ты уже сейчас стар, а через несколько лет окончательно станешь развалиной. Кто придет тебе на смену? Балагур? Он немногим младше тебя. Кто-то еще… Кто?»