Митрич не спеша достал очки, протер их подолом рубахи, надел, поправил на переносье и полез в конторку за книгой. Наслюненными пальцами переворачивая листы, искал нужную запись. Глаза Порфирия беспокойно следили за ним.

Во-от, — протянул Митрич, упираясь желтым обломленным ногтем в какую-то цифру, — тринадцать рублев шпшнадцать копеек, Порфишенька. Аль не припомнишь? Гляди. Запись верная.

Порфирий молчал.

Что и делать с тобой-от, я и не знаю. Ин дать еще сороковку?

Порфирий исподлобья глядел на жирное скуластое лицо Митрича и что-то соображал, пощипывая неровно отросшую темно-русую бороду.

«Врет, подлец, — мелькали у него мысли, — приписал. Обманывает. Не должен ведь я ему. К черту и с сороковкой, — уйти… Отдам ему деньги, как с Ивана Максимовича получу, — и конец, не зайду больше и пить не буду, сделаю, как задумал. Сдержусь! Кабы сдержаться! Лизке по-легше было бы…»

Митрич видел, как перебегают тени на лице Порфирия. Хитрый старик сразу смекнул, о чем задумался мужик.

Порфиша! Эка я! Ты мне толмачишь, толмачишь: с дороги, мол, я, — а с какой дороги, мне и невдомек спросить.

Плот с Егоршей согнали Ивану Максимовичу: только что к берегу притравились, — пехотя ответил Пор-фирий, отворачиваясь от прилавка и передергивая опояску. Ему хотелось уйти от соблазна, но ряды разномастных бутылок с красными и серебряными головками притягивали, как магнит.

Светит месяц! — досадливо воскликнул Митрич. — Он с великих трудов да с больших заработков, а я про должок ему. Спрыснуть, спрыснуть надо, Порфиша, счастливое прибытие-то. Обязательно спрыснуть, чтобы радость сухой не была. Угощу я тебя рябиновкой. Ух, и хороша штучка! Иван Максимович велел десять ящиков на свадебку доставить, — суетился Митрич, обрывая оловянную шапочку с горлышка высокой бутылки.

Порфирий судорожно вздохнул. Вся решимость сразу схлынула, исчезла, едва заискрилась, заколыхалась перед глазами оранжевая настойка.

В трактире было безлюдно. Митрич помешкал в раздумье, потом отнес бутылку и рюмки в самый дальний угол ближе к окну, поставил на столик, накрытый изрезанной и прожженной клеенкой, притащил на тарелке пару икряных селедок и, усаживаясь на стул, заулыбался.

Ну-с, Порфиша, милости просим ко мне в гости. Не обессудь за простое угощенье. Выпьем, пока народ не набрался. С благополучным прибытьем!

Эх, Митрич! Друг ты любезный… Только скажи прежде: обманул ты меня или нет? Уж чего-чего, а знаешь сам, не терплю я обмана. Не буду и пить тогда…

Ай, Порфиша, Порфиша! Не грех тебе? Обманул! Да нешто я кого обманывал хоть раз? Вот тебе и крест святой и пречистая богородица! Тьфу! Да разве…

Ладно, Митрич, бросим эти разговоры. Значит, я гость сегодня, так?

Так, Порфишенька.

За первой бутылкой последовала вторая, затем и тре-тья. Рюмки позванивали, огнисто мерцая, переливалась жгучая жидкость, и масляным блеском туманились глаза Порфирия. Митрич не хмелел.

Сколько же, Порфиша, тебе с Ивана Максимовича придется к расчету?

Сорок рублей, Митрич. Больше пяти месяцев, почитай, мы с Егоршей в тайге промаялись. Без лошадей. По берегам малых речек лес подбирали, чтобы молем к

Уде согнать. Заказал Иван Максимович нарубить да приплавить такого листвяку, чтобы, говорит, третьим правнукам постройка осталась. И помучились же мы — и-их! — с этим проклятущим листвяком… Иная — как железо, тонет, подлая, — так вперемешку с кедровым сушняком плотили, чтобы вверх на воду подымало.

Понятное дело, Иван Максимович любит построить. Крепко построить. Все он крепенько делает. Хе-хе-хе, а вот заплатить — подумает… Али тебе оп вперед отдал?

Что ты, Митрич, где же вперед? Спасибо, харчи с собой в тайгу дал без денег.

Гм! Н-да!.. А знаешь, Порфиша, так я тебе скажу: навряд ты денежки свои скоро получишь. Любит Иван Максимович деньгу придержать. Ох, любит! Хе-хе-хе! Да и кто не любит?

Так что ж ты думаешь, он не отдаст? Обманет? — насупился Порфирий. — Да я тогда из него душу выну…

Постой, Порфишенька! Эк тебя! Пошто обманет, пошто не отдаст? Отдаст. Не враз только. Подержит с расчетом.

Да мне же деньги вот как нужны! Сейчас нужны. Затеял я…

Ну, коли шибко нужны, попроси, всяко с ним случается. Только вряд ли… Али вот что, — хлопнул себя по коленке Митрич, — вот что надумал я: мы с папашей Ивана Максимовича мальцами в свайку вместе играли; хоть и разбогател он теперь, а все старинку не забывает. Попрошу — уважит, похлопочет перед сынком. Пособлю я тебе, Порфиша, схожу к Максим Петровичу деньками, поговорю… Долгая лета, Порфишенька! Выпьем еще по одной.