У реки он отплюнулся. Опрокинувшись вниз головой, на обрызганной утренней росой паутине, растянутой в кустах тальника, висел огромный зеленопузый паук. Бурмакин попал в паутину лицом. Холодная тварь, перебирая мохнатыми лапами, пробежала у него по шее. Клейкие нити залепили глаза.

Ах, будь ты проклят! — выругался он, с омерзением сбрасывая паука на землю и обтирая паутину с лица. — Создаст же господь такую гадость!

В просвете, между кустами, на воде качалась черная корма лодки. Над нею торчала плешивая голова Митрича.

Такая же погань, — пробормотал Бурмакин, натягивая сползшие голенища ичигов. — Истребить бы их всех к лешему. Ей-богу, зря я к нему нанялся…

Ваня сладко храпел, раскинувшись в зарослях гогона. На лице у него была натянута плотная волосяная сетка — I «личинка», вшитая в широкий матерчатый колпак с пелеринкой. Дышать было жарко, но гнус не мешал. Митрич истуканом сидел на корме, разглядывая в воде табуны резвящихся ельцов.

Эй женатик, — толкнул ногой Ваню Бурмакин, — вставай: к Шиверску подъезжаем.

Ай?" — поднялся тот, протирая через жесткую сетку глаза. Степан, поехали. Оправдался ты передо мной.

Убирайся ив кормы, дай место правщику, — кинул Мит-ричу Бурмакин. — Твое дело теперь — лежи да барыши подсчитывай.

Я же говорил, Павлуша! — радостно ворковал Митрич, довольный, что все обошлось так хорошо.

Ваня взялся за лопастные весла, лодка отвалила от берега и наискось стала выходить на середину реки.

Быстро скользили назад берега. На воде было прохладно. Высокие утесы закрывали доступ солнечным лучам. Здесь оно позже всходило и раньше садилось. Началось пустоплесье— триста верст глухой тайги, без жилья, без голоса человечьего. Ни лугов, ни открытых полян. Горы справа, горы слева, горы впереди.

Поесть бы, — сказал Ваня, — поглаживая живот, — сосет под ложечкой.

Ничего, пусть пососет, — ответил Бурмакин, выправляя лодку вдоль течения. Через Аракан-порог спустимся, тогда поедим.

А сколько до твоего до Аракану?

Подгребай пуще — будет недалеко.

Размеренно взвизгивали в уключинах весла, В камнях дробно отдавалось эхо. Дрожащая тень скользила рядом с лодкой по воде. Река змеилась, металась то вправо, то влево, облизывая подножия утесов. Мохнатые кедры, раскинув широкие ветви, склонялись с обрывов к реке. Митрич лежал на брезентах посреди лодки, задрав кверху бороду. Настроение у него изменилось. Он теперь уже жалел, что решился на такое новое, незнакомое дело.

«Будут ли барыши, — думал он, — бабушка еще надвое

сказала, а страсти в одиночку натерпишься дорогой —

светит месяц. Иван Максимович узнает, вспламенится.

Оно хотя мне детей с ним и не крестить, а все теперича

пакостить будет. Силен мужик. Господи!„А каков будет

обратный путь? Мытарства одни, и ничего более. Ульяна

осталась одна. Всякий народ в трактир забредает. Она

баба-то хотя и с солью, а все творение нежное. Долго ли

обидеть?»

И Митрич в волнении перекатился на бок. Лодка накренилась, едва не зачерпнув воды.

Ты! Дед! Вертись полегше, перевернешь лодку! — крикнул ему Бурмакин. — Не на перине лежишь.

Ладно. Неученому ученого учить — только портить, — буркнул Митрич, закрывая глаза. Он боялся воды.

От Шиверска до Хаи, когда Митрич сам сидел в лопастных, ему было не так страшно. Сидел он спиной вперед, стараясь глядеть либо подальше, на берега, либо в ноги на дно лодки. Стиснутые ладонями рукоятки весел придавали уверенность. А потом он привык, обтерпелся, даже стал поглядывать в воду, наблюдать, как в прозрачных струях дрожали, мелькая под лодкой, контуры каменных глыб, усыпавших русло реки.

К плесам Митрич привык, но в порогах, когда пенные гребешки, срываясь с крупной и редкой волны, захлестывались через борт, а берега исчезали из виду, закрытые набежавшим выше лодки валом, Митрич терялся, бледнел и, случалось, прямо грешил, как новорожденными младенец.

Лодка была нагружена с верхом. Лежа на бугре посреди клади, Митрич чувствовал легкое головокружение и, стараясь по возможности не выдавать себя, крепко вцепился руками в брезенты.

«Сидеть в лопашнях способней, — соображал он, — рукам тяжелыне, а для головы лучше. Может, приобыкну».

Солнце поднялось уже высоко, когда впереди зашумел первый от Хаи порог Аракан. По небу неслись разрозненные табуны кучевых облаков. Слегка тянула низовка. Вода серебрилась в пестринах, как рыбья чешуя. В изголовье порога курчавились белки на гребнях валов.

Дед Степан, проснись! Аракан! — окликнул Мит-рича Бурмакин. — Ваньча, гляди: ударять волной под весло будет — держи крепко, пережди, пока прокатится, а потом пуще подгребайся.

Господи Иисусе! Помоги пройти благополучно, — пробормотал Митрич, распластавшись, как лягушка, животом вниз, на брезентах. — Ссадил бы ты меня на берег, Павел, легше было бы в лодке.