Нет. Коснись его губами. Он всю жизнь ждал только губ твоих. Только одного твоего поцелуя.

Бери!

…он наклонил голову к ее распахнутому настежь перед ним юному лону. Он жадно трогал увлажнившиеся перламутровые, бархатные лепестки. Вдыхал запах. О, она пахла морем, солью — ты сведешь меня с ума, твой морской аромат, воспоминанье о ночи у моря, у воды, у белопенной соленой кромки прибоя. Может, ты богиня Аматерасу, вышедшая на заре из моря? И это я принял тебя сразу в руки мои, влажную, мокрую, просоленную, пахнущую водорослями, кораллами, мидиями, морскими звездами. Ты моя звезда. Ты звезда над морем в ночи. Как хорошо, что я выжил, спасся, выплыл после крушенья. Все моряки, мои друзья, потонули. Я живу, и я люблю тебя. Дай мне себя. Дай.

Он не вытерпел, одним рывком припал губами к створкам ее живой, дрожащей соленой раковины. Розовый жемчуг оказался прямо под его губами. Он был плотный и теплый, и маленький, и круглый. Он лизнул его языком, как дети лижут леденец. Зажал его между губами, грея жаром своего языка, водя по нему языком, обводя язык вокруг жемчуга — так обходят елку в хороводе. Он почувствовал, как драгоценность женщины наливается, растет в его губах, катится ему под язык мятным влажным шаром. Какое чудо. Ты так желаешь меня. Ты так хочешь меня. Ты так любишь меня, и только меня. Ты мой родной розовый жемчуг, и я тебя никому на свете не отдам.

Она застонала, чуть подалась вперед. Еще раздвинула ноги, чтоб ему легче и дольше было целовать ее священный жемчуг. Теперь она была совсем похожа на раскрывшийся цветок — на большой смуглый цветок, на огромную то ли орхидею, то ли тюльпан, то ли нежно-розовый махровый пион, роняющий на его губы горячие лепестки, горячую соленую росу. Он слизывал росу языком, а сок цветка все тек, все увлажнял его жадно снующий в недрах лепестков язык. Он продолжал держать жемчуг во рту, жемчужина укрупнилась так, что он уже целовал ее, как целовал бы губы женщины; ему казалось, что это не жемчужина уже, а влажный маленький женский язык, ищущий его языка, сплетающийся с ним, как сплетаются в жаркий день, на солнцепеке две маленьких лесных змеи. Он лизнул жемчуг быстро, коротко, как будто ударил по нему языком. Она вскрикнула, сжала ноги, сжала его голову меж своих бедер, и он почувствовал живой холодок испода ее горячих снаружи ляжек, бьющихся под его ладонями. Он погладил ее бедра, ее колени, будто шепча ей: успокойся, успокойся на миг, я еще не перестал ласкать тебя, я буду ласкать тебя вечно, всегда. Это никогда не закончится у нас с тобою. Никогда, говорю тебе.

Она, выгибаясь, поднесла к его губам живот, как чашу. Он погрузил в нее голову, руки. Вот пупок. Я целую его. Здесь была красная нить, что связывала тебя с матерью твоей, что родила тебя. Я целую это священное место, эту тайну, выпустившую тебя в мир. Он запустил руки под ее напрягшиеся ягодицы, поднял их ладонями, прижал все ее женское, горячее к лицу, впился пальцами, ногтями в нежное женское тело, как в тесто. Вот оно! Я люблю тебя и все в тебе. Целуй выше. Целуй ребра. Грудь. Подожди еще. Прежде чем поцеловать твою любимую грудь, дай мне…

Он внезапно взял ее маленькую ладошку, изящную, как фарфоровая китайская лапка — даже странно, что эти ручки знали труд поденки, поломойки, пирожницы — и прикоснулся губами к ее ладони, как прикасается паучок лапками к паутине: еле слышно. Невесомо. Он целовал каждую вмятинку на ладони, каждый изгиб таинственных судьбоносных линий, он целовал ей линию сердца, линию жизни — вот она, и совсем не длинная, а он-то думал, — и целовал ей линию судьбы: смотри-ка, как у него, такая же, точь-в-точь. И когда он целовал ей ладонь, она изгибалась вся, извивалась, стонала сладко, и он понимал: здесь, где целует он, находится одна из ее женских тайн, здесь она его чувствует, томится по нем, пылает, и чем дольше он целовал ей руку, тем сильней томленье вздымалось в ней — так поднимается прилив на море, так играет с землей и с морем великая Луна, улыбаясь белозубо с черных небес.

Перестань. Больше не надо. Вот грудь моя, она для тебя создана. Мать родила меня лишь для того, чтобы мой единственный возлюбленный мне грудь целовал.

Он приблизил губы к черничинам сосков. О, ягоды мои, темно-алые кораллы мои. Как отвердели они от желанья, как хочется бесконечно трогать их губами… так, едва касаясь, для твоей сладкой муки… Возьми! В свой горячий рот… Он взял ее сосок в рот, чуть прикусил зубами, стал мелко, прерывисто покусывать, начал сосать, как сосет грудь матери младенец, и ему показалось на миг, что он стал маленьким, совсем маленьким, нет, это бред, — что из ее соска ему в рот льется тайная млечная сладость. Вот оно, звездное молоко. Молоко любви. О, что ты делаешь! Отпусти. Я же умру. Нет. Не отпускай. Целуй так всегда. И другую грудь — она тоже хочет своего. Своей доли безудержного счастья.

Он стал сосать ее другую грудь, впился в нее, просунув руки ей под лопатки и обняв ее крепко, и она ощущала его руки под своей спиной как две больших раскаленных лопаты: сейчас, вот сейчас он бросит ее в корабельную топку, сейчас корабль наберет обороты, нарастит скорость, сколько узлов… как это у них, по-моряцкому… Милый мой моряк, счастье мое. Она выгнулась еще сильнее к нему, как лист кувшинки выгибается к звездному небу, даря ночи роскошный, распустившийся, одуряюще пахнущий золотой цветок, и он всосал в себя ее вставший дыбом сосок — так глубоко, что его язык мог крутиться вокруг ее соска, повторяя движенья те, что совершал вокруг розового жемчуга меж створ живой раковины, и она засмеялась радостно, и смех сменился безудержным стоном — она схватила его руку и направила внутрь себя, туда, в распахнувшуюся женскую бездну, и он осязал все ее раскрывшееся чрево — влажное, скользящее под рукой, пылающее, мокрое, льющее беспрерывно светящийся, как Млечный Путь в кромешной ночи, звездный сок. Да, так рождаются звезды! Отсюда! И дети тоже?! Да ведь дети, дурак, это и есть звезды. Там, далеко, в ночи, в темно-алом мраке, внутри нее, жизнь зарождается крошечной ослепительной точкой, вспышкой, как звезда. И растет потом. Растет, как рос розовый крупный жемчуг под его губами, языком.

Еще поцелуй мне грудь!

Он взял ее сосок руками и губами, шепча мысленно: да бесконечно, радость моя, любовь моя, всегда.

…я хочу, чтобы ты лег на меня… не так. Вот так. Я тоже хочу целовать тебя в твою мужскую жизнь. Как ты хочешь. Да ведь этого же хочешь и ты. Он порывисто повернулся, взмыл над ней, как большая птица, как альбатрос, махнул руками, как крыльями, и оказался лицом опять у ее живой раковины, а ее лицо очутилось меж его вытянутыми осторожно над нею, летящими ногами. Прямо около ее дрожащих от любви губ вырос его живой напряженно воздетый штык, и капли тайного сока — сока сильного, еле сдерживаемого желанья, текли и стекали по нему в ее рот. Так стекает горячий воск по зажженной свече. Прямо перед ее лицом горела и плавилась живая мужская свеча, и это она, она зажгла ее! Навек! До смерти самой! Да, да, родная, до самой смерти. Она взяла свечу в руку. Обожглась. Закричала от ожога. Направила ее себе в рот — чтобы впивать, вбирать, целовать льющийся воск, обжигать себе губы пьяным напитком. Это лучше любой рисовой водки. Любого, самого сладкого на свете вина. Это напиток юности, счастья, жизни. Ее и его живой жизни. Она раскрыла губы, распахнула рот широко, но свечу свечной мастер, Бог, слепил на славу — таких свеч Он больше никогда и ни для кого из мужчин, живших и живущих на горькой земле, не слепил. Ее возлюбленный более всех Богу стал мил. И Он его наградил великой наградой. Навершие твердого и обжигающего свечного копья лишь прикасалось к ее рту, но было так велико и огромно, что она не могла даже обнять его губами, обхватить, чтобы целовать. И она раскрыла рот как для крика. И крик ее был безмолвен и бесконечен. И она ухватила губами мощную мужскую свечу. И стала возжигать ее пылающим языком. И стала вбирать в себя, глубже, сосать, вглатывать, стремясь сделать ее своею, стремясь впустить в себя насовсем: нет, я больше не отпущу тебя никогда! Хватит! Наскитался! Наелся одиночеством досыта! Теперь корми меня собой!