Иди… иди.

Он вдвинулся в нее еще дальше. Это любовь?! Что это?! Ты хочешь со мной в мир иной?!

Я везде пойду с тобой. Я иду с тобой. О, больно. О, счастье. Захлестни меня. Родись. Стань мной. И я стану тобой.

Дай найду губы твои. Я в тебе насквозь; я ветер, через тебя летящий; и я благоговею перед тобой. Знаешь, в той сельской церкви, перед твоей Богородицей, я стоял, широко крестя лоб, и слезы текли по моим щекам. Я не знал тогда тебя; и я знал тебя. Я предчувствовал тебя. Я молил Бога о тебе. Я молился за тебя.

Я качаю тебя. Я раскачиваю тебя, как колокол на той, родной, церкви. Вервие — грубое, размахренное, в мелких льдинках, запутавшихся с ночи в пеньке — в руках моих. И я дергаю за веревки. За канаты. Раскачиваю колокол, он на тебя похож, он расширяется к бедрам, и у него звенит нутро, поет горячая медь, литые ребра гудят. Это ты. Это ты, мой Царь — гудят они. И я качаю сильнее. Страстнее. Бей, колокол! Бей! Звони! Гуди над белыми, пустыми полями! Вопи! Извести всех о счастье! О неистовом, вечном счастье нашем!

Тело, милое, горячее, хрупкое, родное… как уберечь тебя… как спасти… защитить…

Ближе… еще ближе…

Зазора не осталось. Они застыли, изумленные. Слились.

И наступила тишина.

Они не ждали ее. Колокол гудел так громко, что они оглохли.

Лежали, спаявшись. Не двигались.

Слушали тишину.

Родная моя… родная…

Родной… родной…

И очень тихо, нежно, еле слышно, так, что даже сами они не поняли, — мерно, бережно, будто пушинку на руках несут, будто дуют на больное, — сумасшедше осторожно, незаметней перебора крыльев бабочки, севшей на цветок, они подались навстречу друг другу в наступившей тишине, и вся нежность, копившаяся в них, задрожала, истончилась до нити дождя, порвалась, излилась из сердца в сердце: долго, больно, нескончаемо, благословенно.

— Что это… что это…

— Это любовь, любовь моя. Это ложе. Это молитва: да, Господи! Да!

Они целовали друг друга. Ты моя икона. И ты моя. Не сотвори себе кумира. А я сотворил тебя. Здравствуй, рожденная мной. Здравствуй, мной рожденный.

— Сумасшедшая ночь…

— И самые счастливые на свете — мы.

— Расскажи мне еще про Рус.

— О, девочка моя… Лучше Рус земли на свете нет. Я поеду с тобой на Север. К Белому морю. В Карелию. Мы будем обнимать стволы корабельных сосен. Нюхать белую терпкую смолу. Сидеть у кромки льдистой воды, у серых валунов, что похожи на тюленей. Я повезу тебя на Ангару… к Байкалу. Он синий и длинный, как Божий Глаз.

— Как мой Третий Глаз?..

— Да. Он прозрачен. В нем плавают рыбки, тельца их прозрачны, все видно насквозь. И пузырь, и печень, и сердечко, и все косточки, и хребет. Они состоят из золотого жира. Если смотреть сквозь такую рыбку, как сквозь топаз или кусок смолы, увидишь, что Рус золотая. Как ты.

— Я… буду плавать в Байкале…

— Мы помянем моего адмирала. Он отдал жизнь за Рус. Его расстреляли. Он был моим другом. Братом моим. Я надел ему на шею образок, когда он пошел умирать за Рус. За Байкалом высятся гольцы. Горы: Хамар-Дабан. Когда слетает рассвет, гольцы розовеют.

— Как розовые веера…

— Как твои розовые утренние щеки. Я хотел бы погладить гору по щеке. Но я глажу по щеке мою Богородицу. Это не святотатство. Это было мне дано в жизни.

— А еще… куда мы поедем еще?..

— Мы поедем на Волгу. В леса. В скиты. К старым бабкам, что водят замшелым пальцем по пергаменту древних книг, бормочут псалмы Давида, «Живый в помощи Вышняго», Великую Ектенью из Нагорной проповеди Господа Иисуса. К охотникам и рыбакам, удящим налимов подо льдом. В Сибири налима зовут «поселенец» и очень не любят, там это дрянная рыба; а на Волге любят и ценят, а выловив, бьют баграми, и печень у него распухает, и потом его взрезают, добывают печень и…

— Не надо!.. Он тоже живой… как мы…

— Хорошо, не буду, радость моя… Ты все так чувствуешь… ты всех так любишь… любую тварь… Ты любишь их так, будто ты их сама сотворила, и Дни творенья были — твои…

— А потом?..

— А потом мы обвенчаемся, Солнце мое… обвенчаемся в заброшенном заволжском селе, в старой деревянной церковке, где сырые доски плохо пригнаны друг к другу, и в щели врывается ветер и снег, и гасит свечи, и батюшка, венчая нас, сам держит над нами златые венцы — дьякона нет, и прислужек тоже, кто заболел, кто на лошади в губернский город ускакал… и хор из трех старушек поет: ликуй, Исайя!.. и Осанну в вышних… и я нацепляю тебе на палец кольцо… рядом с твоим голубиным сапфиром… я его приберег… я его из железа сам выковал… я его у сердца на бечевке ношу… рядом с нательным крестом… вот оно…

— Вижу… на черном шнурке… дай я его поцелую… почему на веревке?.. У тебя никогда не было жены?.. Великой Княгини?..

— Была… да сплыла… я не венчался с ней… и Бог нас наказал разлукой, разрухой, войною, смертью… Священник скажет: поцелуйте друг друга, рабы Божии!.. и я поцелую тебя… как сейчас… и всегда…

— А потом?..

— А потом мы поедем в Москву… В стольный град… в первопрестольный… И там, после того, как мы завоюем Рус, как вернем потерянное, возродим утраченное, — я буду венчаться на Царство, я, Великий Князь Владимир, и ты вместе со мной, на меня и на тебя наденут короны, и так мы оба обвенчаемся с родиной… Хор запоет… Ангелы слетятся… Мы забудем все страдания, что были с Рус, с нами…