Он не мог уяснить себе, что происходит. Пролепетал лишь заплетающимся, враз отяжелевшим языком:

— Почему… плебей?..

— Потому что предки твои были плебеями, смердами и холуями. Ты холуй, Черкасофф. Баронский титул не наследный. Он дается за выслугу. Кому за подвиги чести, кому за лизоблюдство. Тебе его дали за хитрость. Ты лис. И я прямо тебе это говорю. Богатый, жирный лис. Умный, блестящий, владетельный лис. И ты сейчас встанешь на колени передо мной. — Она смотрела ему прямо в глаза. Сияние вокруг нее усиливалось. Гостиная наливалась золотым светом — будто висел в кромешной ночи апельсин рыжей Луны и озарял спящую скорбную землю. — И поцелуешь мне руку. И никогда больше, после этого разговора, не станешь мучить меня.

Он упал на колени.

Больно стукнулся коленями об пол.

Какой цветной паркет в особняке. Как потрудились мастера, выкладывая деревянные плитки и скобы. Рисунок на паркете изображал пышные, махрово распустившиеся белые цветы. Хризантемы.

Мадлен, помнишь китайский халат Этьеновой жены… с хризантемами?..

И лицо Лурда на чердаке, во тьме… Ангела, принесшего тебя, Царицу всея куртизанок, на крыльях в Пари…

Барон дрожащей рукой схватил ее руку. Прикоснулся губами к ее пальцам.

— Простите меня… Мадлен, дорогая… Я не вправе… Я вижу, что вы… необыкновенная… Вы не как все женщины… Я не знаю, кто… вы…

Он отнял лицо от ее ладони и поглядел на нее, стоя на коленях на деревянной хризантеме.

— Я? — Мадлен усмехнулась. — Я сама не знаю. Ну, я и я. Мадлен зовут меня. Вставайте с полу, барон. Отряхните брюки. Забудем этот разговор. Я пошутила.

Он встал с колен. Щеки его горели краской стыда и отчаяния.

— Будем считать, это моя маленькая месть за то, что вы пытались обнимать и целовать меня без моего на то ведома и согласия.

Ее глаза, блестя водопадными брызгами между мохнатых ресниц, весело смеялись.

Она подошла к столику, разлила по бокалам невыпитое вино. Взяла два бокала, протянула один барону.

— Мировая?

Бери, бери, гусак, бокал. То ли еще будет. Я девчонка боевая. Мадам Лу всегда говорила, что на меня острастки нет. Еще не придумали ту плетку, ту дыбу, которая…

— Графа вы больше не найдете. Эроп большая. Правда, есть выход из создавшегося положенья.

Она всунула ножку бокала в негнущуюся холодную руку барона, погладила его по обросшей бородой щеке и чокнулась своим бокалом с его. Капли вина вылились на паркет, брызнули на белую манишку барона.

— Если вы даете клятву оставить мысль об убийстве графа и наново подружитесь с ним, я извещу его об этом. Все-таки он ваш друг. А может стать и соратником. Тогда он появится в Пари снова. Подумайте хорошенько. И еще одно.

Она выпила залпом сладкое вино, улыбнулась. Ее губы, испачканные в вине, как в крови, сияли и улыбались белозубо. Она была вся — торжество, веселье, победа.

— Оставьте Князя в покое.

Барон отхлебнул вина, пытаясь успокоиться. Унять дрожь в руках, в коленях.

— И что тогда?..

— Тогда я не откажусь работать на вас.

— Это что… новая сделка?..

— Выходит, что так.

— Только теперь вы диктуете условия?..

— Как вы догадались.

Она швырнула пустой бокал через плечо. Драгоценный богемский хрусталь разбился вдребезги.

С той ночи, когда она вернулась из Венециа, барон изменил тактику.

Она не думала, что, заставив его встать перед ней на колени, она заставит его считаться с ней. Наоборот. Она прекрасно понимала: он не забудет ни потрясения, ни унижения. Каким чудом она совершила это? Она не знала. Может быть, поняла бы все только Кази. Бедная Кази. В Кази дремали неведомые силы. Мадлен помнила, как Кази тряслась и дрожала, пересказывая ей видения будущего: Мадлен на троне, с короной на голове, в мантии… Бред. Начиталась пошлых бульварных романов. Весь Пари наводнен пошлейшими книжонками, любовными романчиками, где знатные дамы и господа на каждой странице то целуются, словно голубки, то предаются разнузданнейшему разврату, и все это происходит то во дворцах королей, то в опочивальнях герцогинь. Простого люда как бы нет.

Закуривая, сидя в гостиной напротив напугавшего ее портрета инфанты, она подумала, что вся ее жизнь — такой вот бульварный роман. Один к одному. И выдумывать не надо. Садись и пиши. Еще позавлекательнее будет. Читатель и не поверит, что все это взаправду было.

Стряхнуть пепел в черепаху. Бедное животное. Где твои лапки. Где носик. Высушили панцирь, выдолбили его для человеческой вздорной потребы. Неужели и из ее черепа будет кто-то когда-то пить вино?.. есть винегрет…

Тело истлеет в земле.

Покуда оно не истлело — она еще подергается.

Вчера она была у очередного клиента Черкасоффа. Он плел ей небылицы в лицах. Она записывала тщательно. Хитросплетения политических, денежных, любовных нитей плясали под ее пальцами и губами. На ее дергающемся в любовном постельном танце теле отпечатывались тайны, неведомые никакому простому народу. Да и что такое народ? В Эроп он живет тихо. Взрываясь порой весело и разноцветно, как шутихи, как карнавальные ракеты. От тоски. От неправды. От бесхлебья. Мало ли от чего. Везде ли таков народ? А Мадлен, кто она такая? Она — народ?! Судя по всему, да. У нее румяные щеки. Крепкое здоровье. Лошадиная выносливость. Бычье упрямство. Железные, созданные для танца и любви ноги. Сильные руки — она может и обнять, и задушить, и вспахать землю, и поднять на локте тяжеленького ребеночка. Ребенок. Тучи мужиков, и ни разу… Ни разу, за всю жизнь в Пари, она не забеременела. Господин Воспитатель, Дьявол его душу знает, что-то сделал с ней тогда, в Черной комнате, в ее беспамятстве. Тот выкидыш она запомнила, правда, накрепко. Чудовищная, разрывающая внутренности боль. И сердце. Вместе с плодом вынули и сердце. Что у нее вместо сердца? Да, бьется. Да, слева. И болит. И любит. Но сердце полонянки, девочки из Рус, выдернуто с мясом — со снегами, с метелями, с площадными криками торговцев сбитнем, с луковицами золотых куполов.