— О да, — он неприкрыто смеялся. — Вы забавляете меня, Мадлен. С защелкнутыми наручниками декламировать такие пафосные речи… клянусь, это трогательно, не менее, чем выступление Анжель Дефанс в Комедии. Вы хитрая. Вы прекрасно знаете, что зла я вам не причиню. Поэтому и беситесь сколько влезет. Побеситесь. Сейчас поедем. Кстати, вы не задрогли в порванном вашим похитителем платье? В машине у меня для вас обещанное манто из выдры. Льщу себя надеждой, что оно вам понравится.

Черкасофф с одной стороны, Пьер — с другой подхватили Мадлен под руки и поволокли к машине.

— Больно рукам! — закричала она. — Сейчас же снимите эти железяки!

— Боюсь, крошка, что ты нас тогда покусаешь, — веселясь, парировал барон, вталкивая ее в гладкое стальное яйцо авто. — А у нас на вас виды, бесценная. Мы должны перепробовать с вами все варианты удовольствий. Все сорта воспитательных мер. Вам же интересно, что дальше станет с вами? Через несколько минут… часов?.. Нет?.. Держу пари, что вы все-таки живая, а не мертвец. И сердце ваше дрогнет. Пьер, гони!

— Я так не играю, барон, — набычившись, сказал Пьер, отогревая замерзшие руки дыханьем, кладя их на руль. — Видите? Там? Граф стоит и ждет своей участи. У него должна быть лучшая участь. Возьмем его с собой? С ней?.. Ей будет веселее.

— А нам? О нас ты подумал?

— Думаю, и нам тоже скучать не придется. Мы усыпим их вместе. Они увидят разные сны. Они станут как шелковые. Слово чести.

— Как шелковые черви, хотите вы сказать, Пьер.

— Этот старик в чалме еще там?.. У вас?..

— У нее, если так можно выразиться. У нее, Пьер. На рю Делавар. Вот вам отличный материал для вашего синема. Фильма выйдет что надо, если рискнуть отснять. У вас с собой сегодня камера есть?.. Нет?.. И пленки нет?.. И даже снимающего на серебряные пластины аппарата?.. Жаль. Мы расстаемся с гениальной возможностью. Кругом в искусстве лишь дурь и пошлость. Мы с вами засняли бы истинную красоту. Красота под маской бульварного, глупо хихикающего уродства, продажной жизни, лжи, изворотливости. Эта девочка привыкла к выживанию. Она цеплялась за жизнь поцепче нас с вами. Нет, ей-Богу, снимите ее для синема! Весь Пари рыдать и стонать от восторга будет. Ну, берите графа с собой под мышку, пока я перекурю!

Черкасофф дымил в отпахнутое ветровое стекло авто, пока Пьер, галантно склонившись, приглашал графа в машину.

— Едемте с нами.

— Да уж придется, вижу.

— Мы отдадим вам вашу курочку в целости и сохранности.

— Если это будет не так, пеняйте на себя.

— Мы разрешим вам присутствовать во время сеанса.

— Какого сеанса?.. Битья?.. Порки?.. Пытки?..

— Вы полагаете, что, кроме пыток, мы ничего не можем придумать поизящнее?..

— Мадлен, как ты считаешь, — они выдумщики или скучные малые?

Последняя реплика графа, обращенная к Мадлен, заставила ее вздрогнуть. Ободья наручников больно впивались в кожу запястий. Давили на тонкие кости. Останутся кровоподтеки… синяки. И быстро, как на кошке, заживут.

— Так мыслю, Куто, что им не мешало бы немного развеселиться.

— Так, как мы, они не смогут веселиться никогда.

— Что верно, то верно.

Мадлен улыбнулась, вспомнив их Венециа и солнечное утро на лагуне.

Авто с гудением мчалось по Пари, не соблюдая правил, на зеленый и красный свет, как припадочное, содрогаясь, заносясь на поворотах всем корпусом. Рю Наполеон. Рю Багратион. Рю Санкт-Петербург. Рю Рекамье. Рю Делавар. Особняк. Они привезли ее домой.

Она закрыла глаза и откинулась на сиденье.

— Ну! Выходи!

— Не пойду ножками. Несите.

Это новый номер. Издевательство называется. Она чует, что ей предстоит, и хочет напоследок поизмываться всласть.

— Делать нечего, Пьер, придется нести ее. Тащить. Индийская принцесса. Слониха в золотом чепраке. Неси и кланяйся ей. Бормочи: не жмут ли вам ваши уродливые золоченые туфельки, Великая Княгиня.

Они вытащили ее из авто, подняли на руки, взвалили на плечи. Понесли.

Она сидела на плечах Пьера и барона и торжествующе озирала зимние захолодавшие деревья в ночи, с обледенелыми, как бы хрустальными ветками, башенки особняка, тропинки в парке. Высохшие листья дикого винограда, обвившие веранду, заиндевели, как вычурные пластины восточного черненого серебра.

Вот вход; вот лестница. О мрамор, о гладкие перила! Не поскользнитесь, слуги мои. Если упаду и разобью себе голову — никто уже вам не скажет, кого из магнатов, ваших подсудимых, надо бояться, а кого попросту щекотать под мышками; кому надо щедро, поджавши брюхо и подтянув поясок, платить из своего кармана, а кто заплатит сам, вывалит последнее, только отстаньте, отбегите. Отвалитесь, насосавшиеся живой крови пиявки.

Несите меня! Выше! Наверх! В спальню! Я не люблю гостиную. Тут есть портрет инфанты… она меня здорово напугала. Чуть не сошла ко мне однажды с холста. Брось заливать, Мадлен! Ты просто напилась. Надралась, как свинья. И тебе мерещились всякие ужасы. Пей на ночь только бренди. Лишь бренди, и ничего иного — так, кажется, учил тебя один из тошнотворных клиентов, толстый магнат с родинкой на животе?!

Пьер и барон опустили Мадлен на постель в спальне. Отдышались.

— Что, задохнулись? — весело спросила озорница Мадлен и подмигнула им. — Ложитесь рядом со мной, отдыхайте. Я вам песенку спою.