Да, парень, ты совсем плох. Блуждающий взгляд, нечесаные волосы. Синяя щетина. Сеть ранних морщин под глазами. Веки в виде свисающих мешков: пьет. И крепко. А почки отказывают. Одежка потрепанная, грязная. Неухоженный. Без женщины. Один. А ведь бравый парень был. Звезды, судьбы. Зачем он вывернулся ей под ноги именно теперь?!

— Это шантаж, Лурд?!

— А как же, любимая?.. Не без этого.

Он выдернул другую руку из кармана. Прямо в лоб Мадлен упиралось дуло револьвера.

Чудненько. Тоже смит-вессон. Только другого калибра. Тридцать шестого.

Что же ты, баба, курица, проморгала. Какого дьявола не вытащила револьвер из-под груди. Теперь кусай локоток. Смотри Лурду в глаза. У него тоже теперь три глаза, как у тебя: два живых, безумных, и один железный, смотрящий ей прямо в жизнь.

— Как ты собираешься бежать в Новый Свет?

Спрашивай. Спрашивай его все что угодно. Оттягивай время. Ты же однажды уже побывала в его лапах. И он тебя опять настиг.

— Как?.. Да очень просто. Доеду на авто до Португалии. Ломанусь в один из портов. Может быть, в Лиссабон. Куплю билет на корабль. Две недели — и вся песня. И я свободный человек. И новая жизнь. И куча денег. Твоих денег, Мадлен. Твоих грязных денег, которые тебе-то совсем ни к чему, ты. Сытая, продажная богачка, мерзкая тварь. Раскошеливайся! Иначе…

Дуло вдавилось ей между бровей. Да, не разнообразен твой репертуар, плохонький ты уличный музыкантишка. Как ты был грубияном, так и остался.

— Иначе ты всадишь мне пулю в лоб и сбросишь меня с моста в Зеленоглазую.

— Поговори у меня.

Он, не выпуская ее локтя, изловчился и дал ей пинка.

Мадлен дернулась всем телом.

Это было немыслимое унижение. Она не могла это перенести.

Тьма застлала ей глаза. Кровавая, великая тьма.

— Ты не получишь ни монеты, мерзавец! Стреляй!

Он оскалился и спустил курок.

И промахнулся.

Ибо, стреляя, он почему-то стал падать, валиться на мостовую; он рухнул на камни плашмя, и револьвер выскользнул из его кулака, как черный угорь, и покатился по гладким морозным камням, поплыл, и он, оглушенный падением, пытался поймать его, крюча пальцы, тянул руку, кровь текла по его щеке из пробитого выступом камня виска, — а Кази, Боже, зачем, почему тут Кази, откуда она взялась, — Кази, давшая ему подножку удивительно вовремя, дернула за руку ошарашенную Мадлен и закричала:

— Бежим!.. Живо!.. Пока он не очухался… дятел!..

— Козел!..

Мадлен выхватила из-за пазухи смит-вессон, наставила на Лурда на бегу и еще раз, наслаждаясь, крикнула на всю спящую вечернюю улицу Делакруа:

— Козел ты, Лурд!.. У тебя звезды нет!.. А у меня есть моя звезда!.. И ты никогда не уплывешь в Новый Свет!.. Кишка тонка!..

— Брось его, бежим!..

Они бежали как угорелые, только пятки сверкали, чуть не втыкаясь в ягодицы. Так бегали древние атлеты; так дул ветер в крышах и трубах Пари. Спящая, пустынная улица. Мадлен. И Кази. Две курочки. Две кокоточки. Две подружки. Две изгнанницы. Две сиротки. Мадам Лу спит на полу. Мадам Лу…

— Милая!.. Милая!..

— О, родная… Ну как ты… Ну что ты… Где ты…

— Везде… где придется… О, как мне все надоело…

Она говорит то же самое, что и Лурд.

То же, что она сама говорила себе, уходя навек из особняка барона.

Они остановились, завернув за угол, один из бесчисленных углов.

Он, если и бежал за ними, давно потерял их след. Они ведь такие быстроногие газели. Оленухи.

Обнялись. Крепко, так крепко, что косточки затрещали.

И покрывали друг друга поцелуями — лица, лбы, губы, брови, волосы, глаза, руки, ладони, и опять прижимались грудь к груди, пылко, благодарно, встретившись, плача, прощаясь, опять радуясь, что подоспела… что остались живы… что, в отчаянье, дала детскую подножку и победила… что сейчас стоят в ночи под навесом, близ кустарной галерейки, и целуют друг друга, а не лежат, простреленные, на обточенных временем камнях мостовой…

Как они плакали! Господи, Ты видел, как плакали они!

Слезы текли на пальцы, гладящие щеки, капали на лица, на губы, целующие запястья.

И вырывалось несвязное бормотанье из груди, сбивчивый, нежный шепот, ведь времени было мало, так мало отпущено им:

— Кази!..

— Мадлен…

— Родная, родная, родная!.. Ты беги в свою Полонию… Вот тебе деньги… Вот тебе все… Возьми…

Мадлен раскрывала сумочку, совала Кази в руки банкноты, срывала с шеи и ушей драгоценности, стаскивала с себя норковое манто, толкала ей в руки, укутывала ей плечи.

— Возьми!.. Возьми, родная, все возьми!.. Тебе хватит, чтобы добраться до родины…

— А ты?.. А ты как же?..

— Я?.. Я тоже убегу из Пари… Я сейчас уже бегу… Понимаешь?.. Вот сейчас…

— Тогда… Кази задохнулась. — Тогда тебе не хватит самой!..

— Пустяки… У меня много… У меня их куры не клюют… Я не знала, куда их девать, деньги… Они были мне ни к чему… И мне хватит на то, чтобы купить себе шубу… и другие тряпки… и билеты туда… туда…

— Туда?!..

— Да… И паспорта… Я о них не подумала… Мы же не сможем пересечь границу тайно… нас отследят… нас убьют… убьют на границе… мы должны въехать легально…