Мадлен пила, обжигаясь, чай, дула на блюдце, смеющимися глазами глядела на Князя. Он чинно беседовал с батюшкой, гладил по головкам детей, оделял их конфетами, невзначай вытаскиваемыми из карманов, из-за пазухи. Съев по куску еще теплого пирога, они поднялись из-за стола, перекрестились; пора было идти париться, и невеста должна была париться отдельно, жених — отдельно. Обычай нельзя было нарушать.

Батюшка махнул рукой.

— Разрешаю вам попариться в моей баньке вместе, — сказал он весело. — Вижу все. Ваша любовь свята, и ласки ваши уже давно друг другу принадлежат, как и вы сами — Богу. И для Бога нет ничего грешного в любви. Все, освященное любовью, уже неподвластно смерти. Она не укусит вас своими зубами. Бегите! По снежку!.. Во тьме снег горит белым светом, да и вызвездило, не оступитесь в сугроб…

Они, взявшись за руки, вышли на крыльцо и побежали по тропке, протоптанной в верблюжьими горбами встающих сугробах, к маленькому черному срубовому домику, утонувшему по крышу в снегу, на задах.

Когда они вошли в баню, сосновый дух захлестнул их. Батюшка успел уже нарезать хвойных веток и навязать веников — из сосны, из ели. Пихта здесь не росла. В тазах и шайках лежали куски черного и синего мыла, по стенам были развешаны самодельные мочалки, сплетенные из свежего лыка, рушники, простыни, длинные самосшитые полотенца, висели ковши и кувшины.

— Владимир, я задыхаюсь от пара!.. Я задохнусь!..

— Ты задохнешься от любви ко мне. Сегодня ночью нас обвенчают. И как хорошо, что это именно здесь. В селе. Это как в Рус. Да это и есть в Рус. Закрой глаза. Представь, что мы дома. Ну!..

— Да. Мы дома. Это наш дом. И пахнет хвоей. И ты видел, какие звезды горят над лесом?.. Как глаза детей… или святых…

— Подержи закрышку, я сейчас брызну водой на камни, поддам пару. Увидишь, что будет.

Она держала крышку, он плескал на раскаленные камни. Вода в котле закипела. Банька наполнилась густым паром, будто горячая метель закрутилась и заклубилась внутри черного сруба.

— Сними с себя все, Мадлен.

Она послушно разделась догола. Он сделал то же самое. Они сложили одежду на лавках в предбаннике и ступили в парную обжигающую вьюгу, в клубы хвойного запаха, света и пыланья — до ожога. Мадлен схватила себя за плечи, визгнула.

— Ой, больно!.. Обожгусь!..

— Верно! И надо обжечься! Холода ты здесь не жди. Все косточки твои распарятся. Кровь в тебе заиграет. Наши предки с тобой, Мадлен, парились эдак; а потом, напарившись, выбегали на снег и валялись, катались в нем. И мы так с тобой сделаем. Повернись-ка!.. Я тебя намылю. Всю. Целиком. Попробуй только пикнуть.

Он густо, щедро намылил мочалку и стал тереть стоящую Мадлен — крепко и нещадно. Она ахала, поворачивалась под его руками. Он мыл ее как ребенка — тщательно и дотошно, заботливо и нежно, нежнее матери. Она косила на него синим глазом. Волосы ее намокли, вились больше обычного.

— А теперь ложись на полок! И не визжи! Стонать разрешаю!

Она легла на широкий, для двоих, деревянный сосновый полок, закрыла глаза, приготавливаясь к действу. Ее рука случайно опустилась под лавку и коснулась колючего, огнистого. Она цапнула, вытащила на свет. Под черным потолком горела тусклая, еле видная в пару лампа. И в этом бедном свете Мадлен разглядела… нет, не может быть: пихта… настоящий пихтовый веник!.. тот… из сна… из ТОЙ БАНИ…

— Владимир!.. Но ведь пихта…

— Давай сюда, разговаривать некогда, пар осядет… я буду тебя парить…

Он взял пихтовый, найденный ею на полу веник и провел по ее спине, будто играл на рояле легкий жемчужный пассаж: невесомо, чуть слышно… Белый слепящий пар обнял их, пробрался через ноздри, забил горячей властью легкие, и Мадлен почувствовала, как в сгустившемуся пару заходил колючий веник по ее спине, забил, заплясал — так плясали скоморохи из ее сна на резучем снегу, — как втыкались в розовую горячую кожу кончики пихтовых игл, а Князь водил веником по спине, по плечам, по шее, по ягодицам ее и ногам, и пихта колола ее и целовала, причиняя попеременно то боль, то радость, то ужас, то счастье, и под маятником боли-счастья расцветало распаренное тело Мадлен, пела ее отдыхавшая от горя душа — единственный раз в жизни.

— О, Владимир!.. Еще… как хорошо… еще!..

Она стонала, как в любви, переворачивалась с живота на спину, и он заставлял пихту плясать у нее на животе, на груди, и пихта колола иглами ее соски, и Мадлен протягивала руки, чтобы обнять Князя, и вместо его рук и груди снова натыкалась, не открывая зажмуренных глаз, на колючее облако пихты, мечущейся перед ней, танцующей, веселой.

— Какое счастье!.. и мы одни, и ночь… и эта банька…

Он отбросил веник прочь. Налил холодной воды из бадьи в шайку. Обрушил на Мадлен.

Она завизжала, вскочила с полка.

— Ты с ума сошел!..

— Да, Мадлен, именно так. Нравится?..

— Ты еще издеваешься!..

Она подняла кулачки, чтобы, шутя, ударить его — и не успела: его объятие было столь горячо и неожиданно, что весь воздух вышел в одном счастливом выдохе из ее груди и повис паром над ее головой.

Огонь в печи, под котлом, шумел. Кипяток из опрокинутой бадьи лился им под ноги. Они не замечали уже ни жара, ни холода. Обнять друг друга в пару и жару, не видя в белом пылающем тумане ни лиц, ни рук, а лишь чувствуя безмерно любимое тело, слыша только дыхание, не открывая глаз, — скользкими, мыльными, красными, огненными, — вот было неиспытанное счастье. Когда-то… да, я помню!.. Я помню тоже. Все будет так, как тогда. Только наяву. Не бойся. Вот наш полок. Ложись. Я не выпущу тебя. Я войду в тебя и застыну. Мы не будем двигаться. Мы будем лететь друг в друге; ощущать друг друга; молиться друг на друга.