Белизна, огромная белизна, расстилающееся поле, чистота и солнце… Зачем так далеко ускакала она…

Ружанский и Иуда о чем-то негромко переговаривались между собой, сидя на лошадях. Под Иудой гарцевал красивый вороной конь – он любил вороную масть; Иуда оглаживал его ладонью по потной блестящей холке. Ветер относил разговор – Катя не услышала ни слова.

– Ну что, солдатушки, бравы ребятушки?.. Вперед?.. За нашей командиршей?.. – Иуда тронул поводья. На Катю не смотрел. – Поручик, осторожней, у вас кобура расстегнулась!

– Благодарю, Иуда Михайлович. – Ружанский застегнул кобуру одной рукой, другой поглаживая коня между ушами. – Вперед так вперед!

Легкий, морозный ветер. Бураном и не пахло. Чистое синее небо – глубокое, как синее прозрачное озеро. «Такой цветом Байкал, – подумала Катя, видевшая Байкал из окна купэ, когда проезжала по Кругобайкальской железной дороге, – густой сапфир, царская драгоценность. Господи, – она содрогнулась, поежилась под шубкой, – неужели мы найдем пещеру, и я опять увижу этот ужас?! Я никогда больше не войду туда! Никогда!»

Кони, грациозно поднимая ноги, распушив по ветру хвосты, медленно выходили в степь. Когда кавалькада оказалась уже довольно далеко от лагеря, Иуда обернулся, поглядел на Катю. Она вздрогнула, поймала взгляд жгуче-черных, словно налитых смолою, глаз.

– В галоп, – негромко сказал он и пришпорил своего вороного. Конь снялся с места бесшумно, стремительно. Скоро все всадники уже неслись по степи, низко пригибаясь к гривам лошадей. Снег мелкой колючей пылью летел из-под копыт. Солнце белыми полынными ветками распускало во всю ширь неба горькие лучи.

– Здесь?.. Ну, Катерина Антоновна, здесь или нет?.. Отвечайте же!

Катя озиралась вокруг. До побеления закусывала губы. Страдальчески морщила брови. Щеки ее разрумянились на морозе, а еще и от стыда горели. Она не узнавала эту местность. Никаких гольцов тут не было и в помине. Расстилалась во все концы огромная, великая и безмолвная степь.

– Кажется… я не знаю… – Она, задрав подбородок, чтобы нечаянно не вылились слезы смущения и досады, взглядывала на Иуду. – Но ведь здесь нет никаких скал!

– И никаких гор тоже нетути, барышня, – крякнув и утерев обветренный рот голицей, проронил подъехавший на тощем коньке Никола Рыбаков. – Откудова тута горам быть? Степь она и есть степь, и никаво более.

– Заберем влево, – задыхаясь, сердито бросила Катя, – кажется, там… что-то возвышается… или это снежные намети?..

Они все послушно повернули влево. Вороной конь Иуды прикасался к боку Гнедого своим вспотевшим боком. Катя, раздувая ноздри, чуяла запах конского пота. Иуда, наклонившись, негромко сказал ей:

– А не выдумали ли вы все это, Катерина Антоновна?

– Пишите, Иуда Михайлович.

– Я пишу, Роман Федорович.

Иуда поднял голову от листа бумаги, разложенного на коленях на гладко обточенной, почти отполированной доске. Сжал в пальцах толстый, как огурец, плотницкий карандаш. Унгерн стоял перед ним ровно и прямо, и Иуда только сейчас заметил, какой же генерал высокий. Да, два человеческих роста… таким, должно быть, был царь Петр Великий. Петр не был столь худ и столь неряшливо небрит. Однако глаза у него были такие же сумасшедшие, судя по сохранившимся портретам.

Унгерн сверкнул белыми рыбьими глазами, разлепил губы и процедил сквозь зубы:

– Подпоручик Зданевич. Есаул Никита Лямин. Подпоручик Игнатий Леонидович Свойский. Хорунжий Истомин. Майор Федор Зубов. Солдат Ерофей Акулов. Поручик Свиньин. Солдат Афонин. Полковник Георгий Иванович Храмов.

– Как, и Храмов тоже? – вырвалось у Иуды. Он оторвал карандаш от бумаги.

– Представьте себе, и Храмов, – голос Унгерна был холоден и сух. – Подхорунжий Яков Васильевич Васильев. Солдат Немцов. Майор Анатолий Бекетов.

– Боже мой, и Бекетов…

– Да, и Бекетов тоже. Вчера. Он исчез вчера.

– Двенадцать человек, Роман Федорович.

– Как двенадцать апостолов, хотите вы сказать? – Унгерн отшагнул от походной кровати, на краешке которой сидел Иуда Семенов и старательно записывал диктуемые фамилии плотницким карандашом. – Это те сведения, которые я знаю. Мне никто больше пока не сообщал ни о ком.

Барон Унгерн диктовал Иуде Семенову имена и фамилии пропавших без вести из лагеря. Людей искали, не нашли. Рассказ Катерины Терсицкой о страшной пещере подлил масла в огонь раздумий. Иуда, наклонив голову, старательно писал. Его лицо слишком низко склонилось над желтым плотным листом бумаги. Свеча горела сбоку, и лицо Иуды оказалось в тени. Унгерн, как ни щурился, не мог его рассмотреть.