Лица, лица, лица… У иных на устах блуждали сумасшедшие улыбки. Иные закрывали глаза. Кто-то посмеивался, тихо бормотал, но тишина наваливалась и давила, как каменная плита, и снова все замолкало. Вдали, у входа в кухню, бесшумно двигались еще три-четыре таких же юных девочки, как его китаяночка; они показались Иуде призраками, огромными цветными бабочками, медленно махающими в полутьме большими невесомыми крыльями.

На миг ему почудилось: он сам призрак.

Ему показалось: он погрузился в призрачное, паутинно-легкое пространство. Его слегка затошнило, будто он, привязанный к непрочной лонже, парил над пропастью.

Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Перед ним стоял человек.

На человеке была странная, страшная маска.

Такие маски он видел только на ламах, играющих и танцующих в древней страшной мистерии Цам.

Три глаза вместо двух. Вытаращенные глаза с синими белками. Синие щеки. Красный сморщенный нос. Красногубый рот в пол-лица, вывороченные губы, все зубы оскалены, клыки торчат, и зубы не белые, а красные. В ушах – серьги в виде детских черепов. Иуда догадался: это маска докшита. Эрлика?.. Жамсарана?.. Маска стояла перед ним и смотрела на него. В картонных белках нарисованных глаз чернели маленькие просверленные отверстия. Иуда, не произнеся ни слова, кивнул на лавку рядом с собой. Маска села. Раскосая девочка принесла на подносе миску риса, политого растопленным сливочным маслом и посыпанного разваренными сладкими фруктами, длинную бамбуковую трубку и маленькую, как кегля, темно-зеленую бутылочку водки. В рисе торчали две деревянных палочки. Китаянка поклонилась, прижав ладошки к груди, и удалилась, цокая, как коза копытцами, деревянными каблучками. Иуда кивнул на рис, делая приглашающий жест. Человек в маске отрицательно покачал головой, и в свете китайских бумажных фонарей, спускающихся с потолка харчевни на длинных нитях, выкаченные, как у рака, глаза маски Жамсарана блеснули фосфорно-синим светом.

Иуда стал есть. Пока он ел, маска пристально, не шевеля головой, смотрела на него. Иуда понимал: это тот, кого он ждал. Он медленно, не торопясь, раскупорил бутылку китайской водки, налил в стоявший на подносе узкий высокий стакан. Выпил. Маска смотрела, как он пил. Ему казалось – маска изучает его, как изучают под лупой бабочек, жуков, как рассматривают под микроскопом мельчайшее земное существо. Он взял себя в руки. Не торопился. Пока миска с рисом и бутылка не оказались пусты, он не заговорил с маской, не прервал еду.

Наконец он завершил трапезу. Взял в руки трубку. Крошечной деревянной ложечкой зачерпнул немного опийной смолки из стоявшей на столе металлической коробочки. Положил в трубку. Когда в руках у маски оказался огонь, он не успел заметить. Человек-Жамсаран поднес пламя к его трубке. Он глубоко вдохнул. Легкое головокружение, слабость в коленях, беспричинная веселость, сладкое, таинственное тепло, разливающееся по телу, по крупным и мелким жилам с током крови. «Я счастлив. Я очень счастлив. Зачем мне этот человек? Эта встреча? Кто я? Где… я?..»

Маска терпеливо ждала, покуда он накурится. Иуда редко курил опий. С непривычки он одурманился почти мгновенно. Внезапно человек в маске выбросил руку вперед. «Дай!» – требовательно приказала рука. Иуда, чувствуя мелкую дрожь в коленях и жаркий звон в голове, послушно протянул трубку маске. Человек вставил мундштук в дырочку, проковырянную в картонной оскаленной пасти, между красными резцами, и глубоко, умело вдохнул дурманный дым. Иуда глядел на красный оскаленный рот. Ему все больше казалось, что он находится внутри призрачного мира. Во сне. В сердцевине видения.

Кто-то должен заговорить первым. Кто-то должен заговорить.

Он, глядя на то, как трубка снует в руках незнакомца к оскаленному рту и обратно, разлепил губы, сказал тихо по-монгольски:

– Вы видите, я пришел. Я слушаю вас.

Маска повернулась к нему, синие шары выпученных глаз остановились на лице Иуды. В голове звенели тибетские гонги. Он силой заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла похожей на оскал.

– Вы хотите его победить, но вы не знаете путь. – Русский язык говорящего был правилен, с еле слышным, почти незаметным акцентом. – Я могу вам открыть врата.

– Кого – его?

Голос, доносившийся из-под маски, был приглушен слоем плотного раскрашенного картона.

– Вы прекрасно знаете, кого.

«Унгерна, он говорит об Унгерне», – молотками застучало в висках у Иуды. Он обхватил пальцами зеленую маленькую пустую бутылку.

– Допустим. Какие врата вы хотите мне… нам… открыть?

– Врата тайны. Врата победы.

– Позвольте, а вы-то сами знаете, кто мы? Кто я?

– Знаю. Иначе я не сидел бы здесь.

– Вы неплохо осведомлены, господин…

Опийный дым сгущался. Сгущался сумрак. Струнная музыка звенела. Улыбки китаянок порхали, как бабочки. «Откуда он все знает? Не надо было пить так много водки».

– Жамсаран.

– Вы не Жамсаран.

– Вы же видите, я Жамсаран.

– Как хотите. Если вы все знаете, могу я спросить вас, господин Жамсаран, почему вы такой добрый? Вы ведь один из самых злых докшитов. Почему вы хотите нам помочь? Что значит – путь?

– Я не добрый. Просто у нас с вами один враг. Я хочу помочь вам потому, что цель моей жизни – заполучить того, кого вы желаете сдать. Сдать с потрохами. Гораздо лучше было бы, если бы наш с вами общий враг попал бы не в чьи-нибудь, а в мои руки.