В окно постучали. Два раза, три и еще два, с паузами. Разумовский осторожно подкрался, будто подполз, к окну, медленно отодвинул занавеску, всмотрелся в виноградно-сиреневую тьму, взял со стола свечу в подсвечнике, два раза махнул перед окном, что значило: «Сейчас открою».

– Она?

– Она.

Разумовский прошел к двери. Носков, оставшись один, огляделся в комнате. На стене он заметил коричневую фотографию той китаянки, что они похитили, решив шантажировать барона, а ее похитили у них самих, оставив их с носом. Нет, купля-продажа людей – занятие не для купца. Купец должен заниматься честным промыслом. Обмануть покупателя – это, конечно, дело святое. А Унгерн дурак. Ему бы надо убраться подобру-поздорову, податься сейчас куда-нибудь на запад, в Кобдо, или же, на худой конец, собраться с силами, запастись провизией и оружием и идти в Приморье. Но он дурак, он возомнил себя владыкой Центральной Азии и никуда не двинется с места. Впрочем, эта шалава говорит: он хочет идти в Тибет. Тибетец какой нашелся, прости Господи! Да все его дохлое войско в Тибете повымерзнет, солдаты сдохнут, как крысы, от мороза, от нехватки воздуха в высокогорье, от голода – средь голых снежных скал даже полынь не растет…

Дверь стукнула. Носков поднял голову, инстинктивно застегнув расстегнутую перламутровую пуговку на жилетке. В гостиную вошла, сбрасывая на ходу на руки Разумовскому короткую истрепанную шубейку, румяная с мороза, весело улыбающаяся женщина; ее щеки были свекольно размалеваны, губы подмазаны морковной помадой, глаза, подведенные дешевой сурьмой, полыхали, дерзкие, наглые, широко распахнутые, огненные.

– Ах ты, дрянь! Где твой хозяин?! Где твой «король сурка»?! В Лондоне?! В Пекине?! В Урге?! А может, в Москве?! А может, рядом тут затаился, за юртой, и наблюдает за тобой, сволочью?! Весь рынок к рукам прибрал?! Все денежки под брюхо подтянул?! Что усики-то дрожат, в штаны наклал?!.. А-а-ах ты… таракан ты… Говори, где спрятал деньги! Говори! Сцапали тебя – так не отвертишься! Разожми рот-то! В героя не играй!..

В юрте палача Сипайлова, подвешенный за пальцы к потолку, висел, едва доставая ногами до пола, скрежеща зубами, купец Ефим Носков, раздетый догола. Сипайлов разжигал в жаровне железный прут. На спине Носкова уже вздувались полосы ожогов. Сипайлов разогнулся, встал с колен от жаровни, приблизился к висевшему на крепах юрты купцу с раскаленным докрасна железным прутом в обмотанном окровавленной тряпицей кулаке.

– Ну же, раскалывайся, как орех! Ты, тайный большевик! Мы сотрудничали с тобой, а ты предал нас! И гибель атамана и его брата – это твоих рук дело! Это ты сделал! Ты, чтобы посеять смуту в наших рядах!.. Сколько платят тебе, гадине, красные?!.. Сколько?!.. О да, у красных много денежек… Они там, через своего вождя, с немцами спелись, а вся Россия и вся Европа, мать их за ногу, вид делают, прикидываются, что не понимают этого… Все спелись со всеми… все для своей выгоды стараются… все гребут под себя… и ты туда же!.. да не удалось тебе, красная собака… Ты, красная собака! – Красно горящий прут закачался перед глазами Носкова. – Говори, или я тебе сейчас этим прутом буркалы выколю!

По лицу Носкова тек пот, заливая глаза. Он кривился, кусал губы, кровь из прокушенной губы текла по подбородку. Он, вытаращив глаза, с ужасом взирал на раскаленное железо, мотавшееся перед его носом.

Господи, вот оно и Твое наказание за грехи вся. Смилуйся, Господи, не покинь. Как не вовремя его взяли, ах, черт. Кто, кто выдал его?!.. Разве поймешь теперь. Он с ними со всеми был связан. Он продавал оружие Унгерну через Иуду Семенова. Он обсуждал денежные и военные планы с поручиком Ружанским. Биттерман, его хозяин, только притворялся, что торгует мехом, рухлядью, куньими и сурчиными шкурами; это все было для отвода глаз, для рынка Запада, для кокетничающих лондонских и парижских модниц: купить шубу из монгольского сурка за бешеные деньги, разве это не высший шик! Биттерман, падла, торговал оружием, английскими винтовками, английскими танками, английскими револьверами, английскими гранатами – и его, Носкова, в это втравил. Господи сил, сколько ж китайских и американских долларов он выручил на этих сделках!.. ты один, Господи, ведаешь… А сейчас они изловили его – и хотят от него сто тысяч долларов. Сто тысяч, Царица Небесная!.. и наличными… Ума лишились… Но ведь эти деньги у него есть, есть, есть, черт побери, они просто спрятаны тайно, надежно, они у надежного человека, их не так-то просто обнаружить, ежели даже того человека убить – и тем паче не отыщешь, тогда уж никто местонахожденье денежек не откроет…

И в конце концов они все-таки втравили его в это дело… В заговор против барона… Они все-таки проехались на нем, как на сивой кобыле… Объегорили его… Обхитрили… И – кто-то из них – его, Носкова – сдал…

Господи, прокляни их. Накажи их. Господи великий, Исусе Христе мой, проклинаю тот день, когда я связался с этими чертовыми господами, с этими заговорщиками… любой заговор или быстро приводится в исполнение, как судебный приговор, или – позорно раскрывается, и тогда… и тогда…

А Разумовский, акула, златые горы обещал ему, подвывал сладко: давай, давай, Ефимка, нам деньжат, субсидируй нас щедро, не жмоться, все тебе потом, позже, сторицей вернется, когда мы Унгерна скинем и сами всю Монголию и всех китайчат к рукам приберем… тебе ж неважно, с кем торговать, на чем деньги делать, с кем бумажонками перекидываться – с красными или с белыми, с буддистами или с православными?!.. Неважно, а, честно?!..

– Господа… честью клянусь… не красный я… не красный…

Хрип и бульканье из горла. Вылезшие из глазниц, как перепелиные яйца, глаза.

Раскаленный прут взвился. Хлестнул по голому толстому животу Носкова. Купца закрючило на самодельной дыбе, из него вылетел не стон – птичий клекот, перешедший в тонкий, звериный визг, тут же оборвавшийся. В тишине был слышен скрип зубов. Потрескивали угли в жаровне.

В темном углу юрты молча, сцепив себя за локти худыми пальцами, сидел барон. Из тьмы жадно, блестко, как у зверя из норы, сверкали его белые глаза. Он засунул руку за пазуху, за отворот кителя, вытащил железную коробочку, открыл ее большим пальцем, высыпал себе на заскорузлую ладонь два маленьких шарика, с виду металлических, похожих на охотничью дробь. Вбросил в рот. Снова молча уставился на висящего под потолком купца.

– В героя играешь?! Зубами скрипишь?!.. Ну-ну… поглядим…

Сипайлов сунул железный прут в угли жаровни, и тут Носков разлепил запекшиеся губы и хрипло, ненавидяще изрыгнул:

– Гады. Змеи ползучие. Твари поганые. Чтоб вас всех на том свете сатана на сковородах вечность напролет поджаривал, а вы бы вопили и корчились. Суки грязные. Черви китайские. Китайцы червей жрут… вот так же вас пусть черти в аду вечно грызут, косточки ваши хрупают… нехристи… выблядки…

Сипайлов так и застыл с дымящимся алым прутом в руке. Вытер тылом ладони пот со лба. И палачи умучиваются, устают от пыток, однако.