– Скорей… скорей!.. Спрячемся вон там…

Они повернули за угол, и пуля, срикошетив от стены, отколола от нее огромный кусок непрочно державшегося камня. Кирпичи с грохотом упали туда, где только что, прижавшись к стене, втянув головы в плечи, стояли Катя с мальчиком. Катя с ужасом обернулась, потащила мальчишку за собой, прикрывая полой шубки, потом поглядела вперед – и застыла.

Перед ней расстилалась площадь.

Площадь перед храмом Гандан-Тэгчинлин.

Бежать было некуда.

Верней, бежать было куда. Вся площадь была перед ней.

Чтобы спастись от преследования и от выстрелов, ей с мальчиком надо было перебежать площадь.

И, когда она будет перебегать площадь, – ее подстрелят, как утку на болоте.

Она затравленно оглянулась. Дышала тяжело. Мальчик на бегу потерял шапку. Мороз прихватил его русые ангельские кудри, выбелил инеем темный бобровый воротничок-стойку. Пуля просвистела мимо ее уха, и она инстинктивно пригнулась, раскрылив руки, накрывая собой, своим животом ребенка, как птица – птенца. Не помня себя, она потянула его вперед, они, как перекати-поле, выкатились на белое заиндевелое блюдо площади, и тут за ними послышался тяжкий топот погони, сапоги загрохотали по подмерзлым камням, снова загремели выстрелы, и грубый, лающий голос рявкнул сзади, за ее спиной:

– Стоять! Ни с места! У, стоять, с-с-стерва!

Она встала как вкопанная. Мальчик в бобровой шубке прижался к ней, дрожал, обхватил ее ручонками крепко. На миг у нее захолонуло сердце – ей почудилось: это ее ребенок. И это ее ребенка сейчас должны отнять и убить у нее на глазах.

Он обернулась на окрик. Внутри нее все заледенело; потом – оборвалось, ухнуло в бездну.

Навстречу ей, гремя разношенными сапогами по мостовой, бежал, переваливаясь с боку на бок, скаля наполовину беззубый черный рот, без шапки, коротко обритый, с русо-белой, седой, будто заиндевелой головой, выкатив на нее белые, как бельма, глаза под голыми, безбровыми надбровными дугами, палач Азиатской дивизии барона Унгерна Леонид Сипайлов.

Он бежал к ней, матерясь, изрыгая поганую подворотную ругань, в одной руке у него был револьвер, в другой он держал саблю с белым шелковым темляком, будто висячим мохнатым куржаком, и бешено взмахивал ею. Кате показалось – он сейчас вмиг снесет ей саблей голову и не охнет. Она в страхе присела, обвив руками ребенка. Мальчик спрятал голову у нее на груди. За бегущим по площади Сипайловым скакала на маленькой монгольской лошадке раскосая девушка; ее пышные, чернокудрявые, будто цыганские, космы вились по ветру, грудь была крест-накрест перехвачена портупеей, за плечами болталась английская винтовка с коротким аккуратным стволом. Монголка остановила лошадь, взвив ее на дыбы, и спрыгнула на землю. За лошадью, прямо около дверей храма резко тормознуло, взвизгнув, как поросенок, побитое пулями черное авто; из машины выскочили приземистые, грязные люди в черных тужурках, в их руках плясали пистолеты. Катя, вне себя, обернулась – и увидела, как по проулку, втекающему в храмовую площадь, бежит, выбегает на свет, под косо летящие лучи зимнего солнца, Боже мой, Боже, не сплю ли я, это кошмар, я сейчас проснусь, – прихрамывая, приволакивая за собою одну ногу, держась за эфес сабли, как тонущий – за обломок доски, раненый, с черным, как у трубочиста, лицом, и почему-то усатый – Боже мой, из всех лиц она узнала бы любимое лицо, загримируйся он хоть под самого Сатану! – Иуда.

Ее Иуда.

Он здесь, в Урге, и ранен! Он в полном боевом снаряжении… в мундире белого офицера, капитана… Господи, и усы, почему, зачем эти усы…

– Иуда, – сказала она одними губами.

Сипайлов, дыша, как больной старый пес, с подхрипами, остановился, наблюдая, как, волоча за собой тяжелую, непреподъемную саблю, раненый Иуда Семенов подходит к Кате. Его глаза пусто, морозно светились, как затянутые морозной пеленой окна. Лютый холод веял от его взгляда. Страшный холод безумья. Ленька Сипайлов выше поднял «браунинг» и наставил его сначала на Катю, потом медленно, оскалясь, как лесной кот, перевел на застывшего в изумлении Иуду.

– Катя, Бог ты мой, Катя… я-то думал – тебя Доржи укрыл… что вы уехали из Урги… Боже, зачем вы тут остались?!.. здесь сейчас ад…

Она не успела ответить Иуде. Сипайлов близко подошел к ней и, дыша ей в лицо перегаром, плюясь слюной сквозь черные дырки выбитых зубов, рыкнул:

– Дай сюда мальчишку! Живо! Он мой!

Катя сильнее прижала к себе мальчика, ощущая под голыми, без перчаток, пальцами ворсистую ласковость бобрового меха.

– Не дам! – крикнула она, и из ее рта на морозе вылетела белая струя дыхания, как душа. – Что вы хотите с ним сделать?! Зачем вы за нами гнались?! Зачем вам мальчик?! Убийцы!

– А-хахаха! А догнал все-таки! Ни одна баба от меня не убежит! Мужик, ты, подлец, ты, Иуда… гляди, как я сейчас твою бабу в бараний рог скручу!

Он ткнул дулом револьвера Кате в грудь, где под распахнутым воротом беличьей шубки билась синяя жилка в яремной ямке, чуть не оборвав гайтын с нательным крестом. Ударил кулаком, держащим оружие, Катю в лицо, в подбородок, снизу и наискось. Ее зубы лязгнули. Из угла рта побежала тонкая, как нить, струйка крови. Ее огромные карие глаза глядели, обезумев, со щек схлынул морозный румянец.

– Что… вы… зачем…

Сипайлов еще раз двинул ее кулаком в грудь. Она упала, накрывая рукавами шубки мальчика, он пронзительно завизжал. Иуда, с перекошенным лицом, подковылял к Кате, с усилием выдернул револьвер из кобуры, поднял раненой правой рукой, прицелился. Сипайлов обернулся и мгновенно выбил револьвер из руки Иуды, как цыганский леденец. Револьвер со стуком упал на черный лед, откатился по льду далеко в сторону. Пышноволосая монголка, держа лошадь за повод, наклонилась и живо подобрала его.