— Ксана, наконец-то… Сегодня просто какой-то кошмар, представляешь, списки опять отобрали, я уж думала — все, но потом оказалось, что был еще резервный список, у другой женщины; как они решаются вести списки, я просто не понимаю, я бы, наверное, не… Мне казалось, что я вот-вот упаду… Сегодня еще жарче, чем в прошлый раз… Где ты была? Ты принесла деньги?

— Я, наверное, дам все пятьдесят рублей.

— Не надо, не швыряйся так. Деньги еще понадобятся. Надо отдать сегодня двадцать пять рублей, а через две недели — еще двадцать пять.

— Только бы взяли! Господи, сделай, пожалуйста, так, чтоб у нас взяли деньги! Я больше ни о чем не прошу…

— Что ты говоришь! Возьмут, конечно… да нет, что ты, конечно же возьмут…

— Мария Николаевна, вы бы вышли на улицу, подышали.

— Нет-нет, что ты. Обратно не впустят. Тебя-то как пропустили…

— Смотрите, смотрите! Женщины, да вы поглядите! Не туда, не туда…

— Ой… воробушек…

Только что все эти женщины были мертвы: они и переступали, и говорили, и глядели — как мертвые. И вдруг — живая дрожь движений, заблестевшие глаза… Улыбки, они могли даже улыбаться…

— Не наступите! Да тише вы поворачивайтесь… корова…

— Батюшки, как же это он сюда залетел… Разобьется…

— У него, наверное, крыло сломанное — вон, сидит, не улетает…

— Тише, тише, вы его пугаете…

( Онанаклонилась и взяла меня в ладони.)

— Что? Что, мой хороший? (Тихонечко дует в перышки, дыхание легкое-легкое.) Что, что?

— Попасть-то сюда легко. На волю выбраться — трудно.

— Я его отнесу на улицу…

Никогда — до самой смерти — не забуду ее нежных рук.

Потом мне говорили, что у всех врачей такие руки — мягкие, прохладные, с точными и уверенными движениями пальцев. Но я помнил того, в белом халате, что наклонялся над безжизненным телом К.

Я предпочитаю думать, что такие руки у всех женщин Земли.

Я без труда мог пробраться обратно в здание. Но я не стал этого делать, чтобы не огорчать ее. Расправив крылья и вспорхнув, я опустился на ветку. Женщины стояли и здесь — не у самого входа, который охраняли вооруженные люди, а чуть дальше по улице: многие из них еще не понимали, что такое «списки» и «очередь».

— Что вы, миленькая, тут все по буквам…

— Как это?

— Ну, на какую букву фамилия вашего? На «Р»? «Р», по-моему, будет в следующий вторник… А сегодня — «К».

— Да хоть бы и была сегодня «Р» — разве можно так поздно приходить? Приходить надо накануне с вечера — в очередь записываться…

— Господи, у кого записываться?!

— Тише, тише, не кричите вы так! (Шепотом, оглядываясь.) Там найдете у кого… Списки вести не разрешается, у кого их находят — забирают самих…

— Деньги обязательно возьмите. Двадцать пять рублей.

— Деньги? Что… Нет, вы не понимаете… Мой муж арестован по ошибке…

— Ах, твой, значит, по ошибке… А мой — не по ошибке, да?!

— Я не зна…

— Не надо, не надо. Что вы на нее взъелись? Все мы такие были. Тут дело вот в чем: если будут принимать деньги — значит, ваш… значит, он… жив, он пока еще здесь…

Женщины, много, ужасно много женщин; мне показалось, что только они и остались во всем городе. Нет, я больше не хочу глядеть сверху на этот город, город вдов.

Наверное, рубиновые звезды красивы. Но рубин слишком похож на запекшуюся кровь.

Прочь сантименты: впереди нас с К. ждет судебный процесс, и мы оба должны к нему готовиться, не позволяя мыслям о вдовьих слезах сделать нас слабыми.

За чисто вымытыми окнами была уже осень — время, когда все зеленолиственное на Земле готовится ко сну или к смерти.

— …являясь участником антисоветской троцкистской вредительской организации, с 1935 года занимался…

Маленькая бегония, стыдливо прячущаяся в уголке окна, расцвела в последний раз; я слышал, как одна из женщин, приводивших в порядок зал судебных заседаний, говорила другой, что так ярко она не цвела еще никогда.

— …срывом отработки и сдачи на вооружение Рабоче-крестьянской Красной Армии…

Судья — о, справедливейший судья! Я во все глаза смотрел на этого человека. (Подле судьи сидели за столом еще двое каких-то, но все, включая меня, понимали, что исход дела зависит лишь от него одного — судьи У.) Судья У. был маленький, кругленький, с кругленьким добродушным лицом, с маленькими пушистенькими усами, до изумления похожий на какую-то из прелестных земных зверушек. Мне нечасто доводилось видеть у землян такие милые лица, и я был почти убежден, что мое вмешательство не понадобится. И все же я не имел права пускать дело на самотек.