Они лежат в постели — Иония и Кристиана, они впервые занимаются любовью. Комната мала и бела, стены покрыты какой-то необычайной штукатуркой, какую никто из них никогда не видел. Над кроватью медленно вращается прикрепленный к потолку вентилятор, окно прикрыто открывающимися внутрь деревянными ставнями. Ставни и окно направлены под углом друг к другу, встречаясь вверху в одной точке, образуя фигуру, похожую на рыбий нос. Иногда сквозь щель в комнату врывается дуновение ветра, шевелящего москитную сетку, висящую над кроватью.

— Ты знаешь, что сказал голландец?

— Нет, — отвечает Кристиана, голова ее лежит на животе Ионии, пальцами она ласкает его ногу.

— Он сказал, что лучшее место для изучения иностранного языка — это полог москитной сетки.

— Это иностранный язык?

— Гм-м… — Все это время он рассказывает ей истории, истории об «И Цзин», о Лейбнице, о прерывистых и сплошных линиях. Для него это единственный способ выразить себя.

Она трет в ладонях москитную сетку, ощупывает крупные, в палец, ячейки.

— Где ты находишься? — спрашивает она.

— На Суматре.

— На Суматре. — Кристиана тоже любит ощущение, которое возникает от произнесения названия разных мест. Это стало частью их игры.

Спросите у последователя Дао, что есть самая сильная вещь на свете, и он проведет по песку сплошную линию. Это тай цзы — непрерывная линия, основа всего сущего. Это место, откуда возникают все другие места.

— Даже Суматра? — спрашивает Кристиана.

— Даже Суматра.

Он прерывает свой рассказ ровно настолько, чтобы поцеловать ее, но и это становится точкой, местом, картой, понятной только им двоим.

Анхель никогда в жизни не видел столько булыжных мостовых. Эти улочки могли бы стать кошмаром для рикш — настолько они узки, извилисты и уложены тяжелыми камнями, переплетенными между собой, как толстая пряжа в фантастическом узоре. Камни темно-коричневые или черные, как свежий синяк. Впечатление такое, что давным-давно Рим посетило нечто страшное на бледном коне, в тусклом свете луны проскакало по этим дорогам и оставило за собой нечто, навеки застывшее в углах домов, нечто внушающее благоговейный чарующий ужас, нечто, исполняющее предназначение таких ночей.

Они остановились в маленьком надежном доме в двух кварталах от Тибра, на пыльной улице Траставере, прихотливыми углами поднимающейся от набережной. В четырех кварталах, если пройти по переулку, расположен паб в английском стиле под названием «Пес и утка», американцы не склонны посещать это заведение. Койот купил всем добротные ботинки и куртки, из краткого самоучителя они выучили основные итальянские фразы и слова — espresso, ип brioche, dove es… [8]

Они совершают пешую экскурсию в Ватикан. Анхель хочет ощутить почву, шарканье бесчисленного количества ног.

— Две тысячи лет понадобилось, чтобы все закончилось голубями.

— Это камень, который сотворил Иисус, — изрекает Габриаль.

Койот поднимает руку благословляющим жестом.

— Мы прибыли в страну тяжелых колонн.

Амо совсем плох. Он проводит все дни, что-то бормоча себе под нос. В комнату он не заходит, сидит на площади и читает рядом с людьми, которые выглядят старше, чем здания Рима.

В Сикстинской капелле Койот молчит, наслаждаясь перепалкой между Анхелем и Габриалем, которые спорят о разнице между куполом и базиликой. Голоса их гулким эхом отдаются в пустоте зала. Рядом никого нет. В ухе Анхеля серьга, белая кожа Габриаля; ненависть — самый древний обычай на земле.

— Будь они прокляты, — произносит наконец Койот.

Время от времени они оказываются одни в самых невероятных местах. Но это место своей пустотой вызывает не сравнимое ни с каким другим ощущение. Анхель часто останавливается, чтобы прижаться щекой к камням пола, и к чему-то прислушивается.

Миновав тысячу ступеней, они поднимаются на вершину купола.

— Миллион, — поправляет их маленький мальчик, идущий сзади. Он все время слушал их разговор.

Вид с купола собора Святого Петра — один из красивейших в мире, словно они наняли лучшего в мире садовника и навели глянец на землю, воздух и даже на солнечный свет. Койот всей тяжестью опирается на ограждение, положив руки на перила, белая краска на них лежит тонким облупившимся слоем. Он поднимает руку, немного, всего на пару дюймов, и протягивает вперед указательный палец. Анхель понимает — там секретные архивы.