Шрифт:
Смело, товарищи, в ногу!
Духом окрепнем в борьбе.
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе…
Снова щелкнул «волчок», и немигающий глаз уставился на Анюту. Теперь рядом с нею стояли и Лиза с Галей. Из коридора донесся обрывок еще чьей-то песни, крик, топот ног и звук захлопнутой двери. Анюта запела новую строфу. С еще большим вызовом и гневом бросала она жгучие слова песни в «волчок», этому стеклянному, неподвижному глазу:
Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой…
Глаз исчез. Через отверстие «волчка» прозвучал хриплый приказ:
Молчать!
Кому этот приказ? Кто приказывает? Женщины все вместе продолжали петь:
Братский союз и свобода —
Вот наш девиз боевой…
Стук прикладом в дверь. Последнее предупреждение. И вместе с Пим слова:
В карцер пойдешь.
В карцер… В тюрьме нет ничего страшнее! Это живому человеку показывают могилу. Но всякого ли человека напугаешь могилой? Кого не напугали тюрьмой, не напугают и карцером. Анюта отрицательно покачала головой.
Долго в цепях нас держали,
Долго нас голод томил…
«Волчок» закрылся. Матрена Тимофеевна прошептала:
Не надо бы вам, что ли…
Лиза обняла Анюту за плечи. Теснее примкнула в ряд к ним Галя.
Черные дни миновали,
Час искупленья пробил…
Охая, поднялась с пар и подошла Матрена Тимофеевна. Все четверо теперь они стояли перед дверью, напряженно ожидая, когда визгнут петли.
Все, чем держатся их троны, — Дело рабочей руки…
За дверью топот кованых каблуков. Гремит связка ключей. Отодвигают засовы. Визжат дверные петли…
Ворвались трое стражников. Посыпались удары направо и налево. Раздалась грубая брань…
Сами набьем мы патроны…
Анюту схватили и поволокли из камеры. Ломали ей пальцы, заводили руки за спину. Отчаянно сопротивляясь, тонкая и гибкая, но по-мужски сильная, она — не как слова песни, как угрозу мучителям — выкрикивала сквозь стоны:
Набьем мы… патроны… К ружьям… привинтим штыки…
Дверь захлопнулась. Прорезал толстые каменные стены высокий голос Анюты:
Долой!..
И потом только топот кованых каблуков.
Рот зажали… — сдерживая дрожь, проговорила Матрена Тимофеевна.
Лиза ничком упала на нары. Галя молча подошла к стене, начала выстукивать: «Из камеры семнадцать увели…»
Сразу словно еще мрачнее сделалось среди этих сырых каменных стен. Но вместе с тем и какая-то новая, не испытанная еще сила влилась в сердце каждой из оставшихся здесь женщин. Они не отдавали себе еще отчета, что это за сила. А это была великая сила примера.
7
Анюту привели обратно в камеру лишь на шестой день. Так же втолкнули, как и в первый раз, едва приоткрыв тяжелую дверь. Она не смогла устоять на ногах, упала на каменный пол. Лиза с Галей подхватили ее, положили на нары. Лицо у Анюты было все в синяках, рассечена левая бровь, и глубокая царапина шла от уголка губ через весь подбородок.
Как тебя избили! — сказала Лиза, подсовывая Анюте под голову свой бурнус. Ее тоже били не раз, она знала, как умеют бить на допросах, и каждый раз в страхе закрывала глаза, видя занесенный над нею кулак.
Ничего… — Анюта обвела взглядом серые стены камеры. — Здесь… у вас… хорошо…
Она вытянулась, устало перевела дыхание, черные длинные ресницы плотно сомкнулись.
Товарищи, мы победили, — выговорила она. — Хочется с…па…а…ть… — и замолкла.
Анюта проспала почти целые сутки. Очнувшись, она попросила:
Пить!
Галя подала ей воды. Анюта с жадностью выпила ее всю. И сразу глаза у нее заблестели…
Что они с тобой делали, девонька? — Матрена Тимофеевна заботливо поправила ей изголовье. — Где держали тебя?
Не надо, — сказала Анюта. Она пошевелила губами, силясь улыбнуться. — Сейчас утро?
Нет, близко к вечеру, — ответила Лиза.
Значит, солнце уже над горами. Нежаркое, ласковое… Хорошо сидеть где-нибудь на высокой-высокой горе, под самыми облаками… Внизу играет река… А с земли… доносится песня…
Она не хотела отвечать на вопросы о карцере, о побоях. Не хотела говорить о том, как ее скрутили в смирительную рубашку с «уточкой» — стянули веревками на спине вместе и руки и ноги — и швырнули, как мешок, на холодный каменный пол. Зачем это? Человек должен жить не воспоминаниями о своих страданиях, а мечтой о будущем. Радостью достигнутой цели, победы…