Учитель встал с мешка, угрюмо посмотрел в окно за моей спиной и, сжав кулаки, добавил:

— Завтра утром ты покинешь Вэлш и отправишься в столицу… Не торопись с головой бросаться в придворную жизнь: в Арнорде не все ладно. И, если меня не обманывает нюх, то вот-вот грядет время больших перемен. Будь готов ко всему… и поступай так, как велит тебе Совесть и Долг… Ты был достойным учеником, Утерс-младший. Осталось немногое — стать достойным главой Рода…

Повертев в руке кожаный шнурок, я сосредоточил взгляд на болтающемся на нем ключе и… вздрогнул: мне показалось, что по его острой бородке пробежали сполохи кроваво-красного пламени.

— Спасибо за науку, учи… — справившись с секундным замешательством, начал было я, но опоздал: в тренировочном зале, кроме меня, уже никого не было…

…Стянув с себя пропотевшую рубашку и брюки, я отворил окно, взобрался на подоконник с ногами и, зажав ключ в кулаке, прыгнул вниз. В холодные струи Кристальной. Речушки, протекающей прямо под стенами замка и являющейся неотъемлемой частью его фортификационных сооружений, снискавших нашему семейному гнезду славу неприступного.

В детстве, наслушавшись рассказов окрестных ребятишек, я довольно долго верил, что человек, рискнувший войти в течение Кристальной, сначала превращается в ледяную статую, а потом, камнем уйдя на дно, пополняет армию инеевых великанов, в случае опасности защищающих родовое гнездо Утерсов от врага. Инеевых великанов я выслеживал года полтора — до своего семилетия. А потом, увидев, как из нее выходит мой отец, понял, что единственный инеевый великан в округе — это он: на коротко стриженные волосы и могучие плечи Логирда Утерса Неустрашимого падал снег, и папа постепенно превращался в доброе чудовище из детских сказок. Чуть позже, лет в восемь, я узнал, что лед в воде не тонет и долго смеялся над теми, кто продолжал верить в эти страшилки.

В дальнейшем оказалось, что среди окрестных жителей не так много желающих добровольно войти в верхнее течение реки: для того чтобы справиться с ее бурным нравом, надо было обладать недюжинной силой, бесстрашием, привычкой к низким температурам и быть отличным пловцом. И если сильных и бесстрашных воинов в долине Красной Скалы было достаточно, то пловцов, способных удержаться на поверхности ледяной воды хотя бы пару минут можно было даже не искать — отсутствие сколько-нибудь крупных водоемов поблизости не располагало к тренировкам по плаванию. Поэтому в Кристальной плескались только воины Правой Руки. И мой отец. А я… я в ней жил. До и после каждой тренировки. Зимой и летом, в дождь, снег и метель. Потому, что еще в глубоком детстве Кузнечик как-то сказал мне, что в бочке с дождевой водой Утерсам умываться негоже. И принялся добросовестно следить за чистотой моего лица и тела…

…Смыв с себя пот и немного поплавав, я задумчиво посмотрел на окно своей комнаты, расположенной под самой крышей северной башни, потом перевел взгляд на флюгер, изображающий символ рода — треугольный щит с изображенным на нем сжатым кулаком, — вспомнил про инициацию и, вздохнув, отправился в южную. В обитель Брюзги…

…Как ни странно, шевалье Вельс Рутис не копался в своих записях, не взвешивал едко пахнущие порошки и не кипятил инструменты, а просто сидел на ложе и задумчиво вертел в руках один из граненых кристаллов Туманного Рассвета. Увидев, что я ввалился в его мастерскую, он вздрогнул, отложил камень в сторону, и, вскочив на ноги, ехидно поинтересовался:

— Одеться, молодой господин, вы конечно же не догадались?

— А зачем, Вельс? — поинтересовался я. — Если я не ошибаюсь, то первое, что мне придется делать перед инициацией — это раздеваться. Или сегодняшняя будет проходить не так, как обычно?

Неодобрительно посмотрев на полотенце, обмотанное вокруг моих бедер, Брюзга набрал в грудь воздуха, открыл рот и… ничего не сказал! То есть вообще! Вместо того чтобы разразиться получасовой лекцией о недопустимости передвижения по замку в таком неподобающем графу виде шевалье Рутис просто кивнул головой в сторону освободившегося ложа и вытащил из кармана обрезок гусиного пера.

Мне тут же стало не по себе: на моей памяти семейный лекарь работал молча только дважды. Четыре года назад, когда пытался удержать на этом свете сорвавшегося со скалы непутевого сына деревенского старосты, и прошлой весной, принимая роды у жены Бородача Олли. И оба раза про его пациентов говорили коротко: «не жилец»…

Из вредности повесив влажное полотенце не куда-нибудь, а на побитое молью чучело медвежонка, я проигнорировал неодобрительный взгляд Брюзги, огляделся вокруг, неторопливо подошел к ложу, завалился на него лицом вниз и опустил лицо в специальную выемку. А потом полностью расслабился и попытался сообразить, чем эта инициация может отличаться от предыдущих.

Исходя из того, что бросилось мне в глаза при поверхностном взгляде на логово Брюзги, измениться могло только ощущение, которое я должен был испытать. И количество мест, на которые лекарь планировал воздействовать Силой: кристаллы Туманного Рассвета, закрепленные в гнездах массивного каменного Постамента Слез, в этот раз были заметно тоньше. А количество игл, лежащих на отполированном до блеска металлическом подносе, вообще поражало воображение.

Других изменений в хозяйстве Брюзги я не заметил: восемь стеклянных банок Силы, оклеенных оловом и внутри и снаружи и радующие глаз зеленоватым свечением залитого в них раствора, стояли там же, где и раньше. Рядом с ними тускло мерцали золотые нити, уходящие в камень стен и где-то там, наверху, обвивающие основания флюгеров, по совместительству являющимися громоотводами. Батарея склянок с притираниями и лекарствами, заботливо укрытая белым полотном. Металлический столик с разнообразными инструментами, придвинутый к подоконнику…

Уже через десять минут я понял, что не ошибся — количество точек, которые вдумчиво Вельс намечал на моем теле, превышало обычное как минимум раза в три! То есть в ближайшем будущем я должен был превратиться в некое подобие опутанного серебряными нитями ежа.

Перспектива была не особенно приятной, но ради того, чтобы стать мужчиной, я был готов и на худшее…

…Следующий час прошел в тишине. Видимо, картина, которую рисовал на мне Брюзга, требовала полного сосредоточения. Слушая его ожесточенное сопение, я пытался представить себе возникающую на моей коже картину и пытался запомнить последовательность нанесения алых точек. В принципе, первое время мне это удавалось: хватало базовых знаний по воздействию иглами на человеческий организм. Но потом их стало не хватать: то, что творил Брюзга, отличалось от известного мне процесса как царапина от шипа с куста ежевики от раны, полученной от удара топора.