– Так даже лучше. Только чтоб собачки вокруг бегали.

– Собачки будут! – обрадовалась Эльвира и побежала к конторке, где безвылазно жила сторожиха, – она же бывший бомж, – в чьи обязанности входило всё. За это ей полагались крыша над головой и часть собачьего провианта, которым снабжали приют спонсоры. В провиант входили самые разные консервы, картошка, и даже почему-то мука.

– Людмила! – крикнула Эльвира, врываясь в сторожку. – Выводи собак.

– Тех самых? – сумрачно спросила Людмила.

Она лежала на топчане у «буржуйки», накрывшись поношенной дубленкой.

Сам репортер выглядел солиднее своего оператора. Во-первых, он был одет не как бандит или клоун, а как порядочный человек, чиновник: в строгой пыжиковой шапке, в демисезонной темной куртке, с кашне, приоткрывавшем светлый воротничок и галстук. Репортер размотал шнур микрофона и теперь ждал, сидя в машине, выставив ноги наружу, в открытую дверцу.

Эльвира уже бежала назад. За ней неторопливо шествовали три упитанные разнопородные собачки.

Репортер вылез из машины и подошел. Оператор сказал ему:

– Надо вольер поснимать. «Секонд» снимал, и «Телефакт» тоже…

– Не надо вольер! – встревожилась Эльвира. – Чего его по десять раз снимать? Только собачек понапрасну волновать.

Эльвира кокетливо стрельнула глазами сквозь густо закрашенные ресницы и довольно томно пояснила:

– Собачки – они ведь как детки, которые в детдомах родителей ждут. Вы же понимаете?..

Репортер пожал плечами. Не надо – так не надо. Ему вообще не хотелось ехать в этот сраный «Друг» и рекламировать сумасшедшую бабу, одетую, как проститутка.

Он сказал:

– Ну, давайте здесь. Встаньте ближе к питомнику, чтобы стена была видна.

– Не надо стену! – уже почти в отчаянии выкрикнула Эльвира. – Лучше вот тут, на площадке. Смотрите, как чудесно: снег, солнце, березки вдали…

– Собачье говно под ногами, – угрюмо и в тон добавил репортер.

Выплюнул сигарету и сказал:

– Вставайте, как хотите. Только собачек поласкайте. Давай, Алик.

Алик направил камеру на Эльвиру.

– Подождите! Мне надо волосы поправить!

Репортер вздохнул и сказал:

– Алик, сними пока собачек. И планы… А чего тут вонища такая?

Эльвира не стала обсуждать тему недофинансирования. Она напудрила нос, взбила челку, торчавшую из-под шапки, и наклонилась к собачкам.

– Ну, мои деточки, кто к маме на ручки пойдет?

Жирные детки сидели на задних лапах, вывалив розовые пуза. Жмурились на солнце. Изредка выкусывали из боков блох.

– Ну, давай ты, Кеша, – сладко сказала Эльвира кривобокой собачке с уродливой мордой недоделанного мопса.

Кеша лениво тявкнул и полез на подставленные ручки. И тотчас из-за стены питомника раздался многоголосый лай.

– Фу ты, черт! – сказал репортер, оглядываясь на питомник. – Они нам поговорить не дадут. Чего они?

– Съемок не любят, – кокетливо сказала Эльвира.

– Завидуют они этим, – сказал Алик, кивнув на Кешу. – Ишь, три толстяка.

Репортер сказал:

– Ну, черт с ними. Все равно разговор в студии будет… Ну, Эльвира Борисовна, вы готовы?

– Готова!

Эльвира ласково трепала Кешу, который внезапно заугрюмился.

– Значит, Алик, давай.

Он сунул микрофон Эльвире в лицо и спросил неожиданно бодрым голосом:

– И как же зовут эту красотку?

– Ке-еша! – протянула Эльвира.

– И как же она попала в приют? Неужели хозяин бросил?

– А вот представьте себе! Такую красавицу – и выбросил! Но ничего, Кешенька, мы тебе скоро другого хозяина найдем, доброго…

Эльвира стала сюсюкать и лезть к собаке с поцелуями. Кеша угрюмо воротил морду.

– Давно он у вас в приюте? – бодро вопрошал репортер.

– Кеша? Кеша – это «она». Давно! Мне принесли её дети под новый год. Представляете? Праздник, все гуляют, радуются, а на детской площадке замерзает насмерть несчастное существо.

– А может, он потерялся?

– Не «он», а «она»…

– Надо было объявление в газету дать.

– Я давала! – быстро соврала Эльвира и тут же взъярилась:

– А почему это приют должен разыскивать хозяев? Добрые хозяева сами ищут, и сами объявления в газетах дают. На газетные объявления, между прочим, тоже деньги нужны.