— Сперва бы только нас догола не очистил, — сказал тихо.

— Я-то уж почти голая! — с горьким смешком отозвалась Анна Тихоновна и, распрямив ноги, показала на них.

Прохор Гурьевич обернулся, воскликнул изумленно:

— Не успела и чулок надеть?!

— Одним перетянула Цветухину руку, другой — не знаю. Сняла… потеряла.

Вдруг он чуть не подбежал к ней, нагнулся, быстро сказал:

— Завтра поутру начальство обещает вывезти меня машиной. Не обманет — возьму тебя с собой. И Егора возьму… Тш-ш! Молчи!

Она охватила его шею, готовая повиснуть на ней.

Он вырвался, ткнул пальцем на дверь, еще сильнее зашипел: «Тш-ш!»

Что-то звякнуло в передней, и в ту же секунду раздался голос администратора:

— Насилу добился! Выстоял! Вымолил!

Расшаркиваясь, он внес на блестящем подносе чайник и стаканы.

— Вашим именем, Прохор Гурьевич, вымолил. Магическое у вас имя! Буфетчик голову потерял. Один за всех! А как услышал ваше имя…

— Ладно, ладно, Миша, — говорил Скудин, нюхая, каков заваренный чай, — Куда спрятал лимон? Достань живей. И сухариков. Сухарики оставались, подай тоже.

Он уселся, вынул из Жилетного кармашка ножичек, отрезал горбушечку лимона, налил чаю, аккуратно запустил в стакан сахару, помешал ложечкой.

— Подвигайся, Аночка, к столу.

Пока она глядела, как медленно длилось это священнодейство, у нее кружилась голова. Но с первыми глотками кровь встрепенулась в ней, окутывая мягким теплом. За всю свою жизнь, кажется, она не испробовала ничего похожего на такое лакомство богов! Глядя в расплывающееся лицо Скудина, она видела себя — как больше и больше она ему нравится, как хорошеет, становится собою в его глазах.

— Ах, если бы стаканчик этого чаю нашему Цветухину!

— Голубушка, — в смущении развел руками Прохор Гурьевич, — чего было бы лучше, когда бы я вас обоих взял к себе в номер!

— Что вы, что вы! Нам бы с Егором Павлычем только чайку на заварку. Да разве еще в придачу в кулак… рубликов пять. А уж (Анна Тихоновна мельком взглянула на администратора), а уж… выстоять да вымолить на вокзале кипятку я сумею.

Все еще не опуская разведенных рук, Скудин потряс ими с безнадежностью.

— Не поверишь, милая: сижу на бобах!.. Театру нынче из Минска дали распоряжение — взять в банке деньги, раздать штатным работникам. Я-то ведь не в штате!.. Покумекаешь! — Он слегка щелкнул пальцами по лбу, потер его, собираясь с мыслями.

— Вот тебе мой совет, — сказал он твердо. — Отправляйся-ка сейчас с Егором в театр. Актеры везде свои люди. Поделятся чем богаты. Переночуете. А утром прямо ко мне.

Он оторвал от газеты четвертушку, завернул надрезанный лимон, положил его перед Анной Тихоновной. Поднялся, достал из брючного кармана смятые деньги, вытянул за уголок синенькую бумажку, шепотом повторил: — Чем богаты… — и присоединил бумажку к лимону.

Она тоже встала, приблизилась к нему. Он оглянулся, строго сказал:

— Миша. В чужом городе и днем потемки. А сейчас на улице, поди, глаз выколи. Покажешь, как идти в театр. Да смотри…

— Нет! — не дала кончить Анна Тихоновна. — Я сама. Я знаю.

Она сжала руку Прохора Гурьевича и, быстро выпустив ее, пошла к двери.

— Да что ж ты, Аночка! — испуганно вскрикнул он, схватил лимон с деньгами, догнал гостью в передней. — Неужто обиделась на старика? На, на! — Вдруг заговорил на ухо: — Мишка прибился ко мне, что поделаешь? Не выгонять, чай. Ты завтра приходи с Егором пораньше. Бог даст, устрою вас обоих.

Анна Тихоновна обняла его. Сказать что-нибудь в ответ она не могла — залубенело горло.

Но порыв нахлынувших сил чудом нес её по темной лестнице, и людской толчее вестибюля, и по сумрачной улица, пока она не спохватилась — верно ли идет? Прохожий показал дорогу на вокзал — «вон, куда пошла машина, прямо». И если бы не мрак, она бегом кинулась бы этой дорогой — прямо, прямо. Ей чудилось, — все теперь ясно, все распрямилось, стало видно далеко, впереди. Отлегло от сердца, и она почти пожалела, что не простилась с болтуном-администратором. Много ли спросишь с человека в дни таких потрясений? Ну, пусть несчастный прибился к Прохору Гурьевичу. Каждый ведь брошен на произвол, каждый ищет, к кому бы прибиться. И счастлив, кто встретит великодушие, как встретила его Анна Тихоновна.

На вокзале мудрено было отыскать Цветухина. Над дверями и по переходам одиноко светились лампочки, обмотанные синими тряпицами, а в зале ожиданий еще не сделали затемнения и царствовала тьма. На ощупь пробираясь среди человеческих теней, она по памяти старалась угадать, где место, которое занимал Егор Павлович. Не раз и все громче она звала его, пока, наконец, он не откликнулся и перед нею не забелела перевязь его руки, когда он привстал со скамьи.

— Вот она, наша синица! — бормотала Анна Тихоновна, развертывая лимон и поднося его к лицу Егора Павловича.