— Правда, помните? — спросил художник вдруг с интересом.

— Да, — быстро отозвалась Надя. — Я бумажку помню. Синюю-синюю! Вы с елки сняли. И к вам подошел учитель и сделал выговор. Я страшно испугалась, что… отнимет!

— С елки?

— Да. Всем раздали гостинцы. А мне не досталось — я ведь была не школьница. Вы и сняли с елки.

— Известный нарушитель! — сказал Павел. — Можете теперь продолжать свой роман. Никто выговора не сделает… Чего ты меня за пиджак дергаешь? — обернулся он к Наде.

— Ну, что ж я-то! Садитесь, пожалуйста, — спохватился Рагозин. — Вот… на кушетку.

— А то куда еще, на краски, что ль, на твои? Меблировочка у тебя, маэстро…

— Почему же? — возразил Рагозин, бочком обходя Павла и выдвигая из-под маленького стола табуретку. — Прошу…

— М-да, проблема мебели, она, конечно… Кстати, Иван! О романах. Знаешь, мой кончился.

— Как так?

— А как, по-твоему, кончаются романы?

— Женился?! Врешь!

— Вот, подтвердит.

Павел подцепил Надю под руку, вскинул голову.

— Пиши патрет.

Рагозин недоуменно перевел с него глаза на Надю. Она вырвалась от Павла, подвинулась к кушетке.

— О ней подумал? — воскликнул Павел. — Она же мне племянница! Понял? А у тебя мысли… Ох, и народ эти свободные художники!

— Много ты знаешь художников!

— Хватит одного тебя!.. Надя была свидетельница, понял? На свадьбе. А жена… Да ты же знаешь! Про Машу мою. Забыл?

— Когда успел-то?

— В обрез, понимаешь. В канун войны. Угадал!

— Запоздай на день — не женился бы? — улыбнулся Иван. Павел подумал, закачал головой.

— А знаешь? Поразмыслишь… Слушай-ка, с моей сестрой, что случилось, с матерью Надиной.

И он стал рассказывать об Анне Тихоновне.

Надя оглядывала комнату. Больше всего на стенах висело маленьких холстов — в размер обычной книги, и такая же холстинка прилажена была к листу фанеры на мольберте, который стоял рядом с дверью. Единственное окно находилось за спиной у Нади, над кушеткой, и прямой свет падал на мольберт. Боковые стены освещались скудно, приходилось всматриваться, разбирая, что же написано на маленьких холстах. Это были этюды, может быть, среди них и эскизы будущих картин, вроде двух больших, висевших повыше. Все работы передавали один и тот же мотив отражающегося в водной поверхности света: болотце или уголок пруда, речка, лужица после дождя и над ними — прорвавшийся сквозь облака сильный, луч, либо наполовину солнечное, наполовину притушенное небо, либо рассыпанные просветы в густой листве деревьев. Но каждый из этих пейзажиков написан был в особом колорите, в свою особую минуту освещения, и одинаковость мотива пересиливалась различиями тона, и ни один кусочек холста не повторял другого.

— Вы всегда ландшафты рисуете? — спросила Надя, когда, замолчав, друзья уселись.

Павел схватился за голову:

— Ах, козявка! Разве можно такое сказать! В алтаре искусства! Я раз этак ляпнул, так чуть за порог не вылетел. «С глаз долой, — крикнул на меня маэстро, — ежели ты написанное не способен отличать от нарисованного!»

— Не дури, — остановил Иван.

— Я потому спросила, — совсем тихо сказала Надя, — что есть художники, которые ничего… которые только одни ландшафты делали. Ведь, например, Левитан, он… Правда?

— Нет, я писал всякое, — улыбаясь, ответил Иван. — И рисовал, конечно. А теперь другую цель поставил. Студию такую пройти. Частную задачу, в сущности. На опыте ландшафта… Такая полоса у меня.

— Понимаешь, Надя, у него вся жизнь полосатая этакая, — с видом знатока обстоятельств пояснил Павел.

— И портреты тоже… — начала и приостановилась Надя, но все-таки выговорила будто не свое слово: — Писалипортреты?

— Писал. Сейчас перестал. Сейчас другое.

Иван отвечал отрывисто. Улыбка уже опять исчезла, он пристально глядел Наде в лицо и, стараясь увидеть его сбоку, клонился на сторону вместе с табуреткой.

Надину голову окружали прозолоченные через окно, слегка косматые волосы. Выступавшее из солнечного круга лицо было затенено, но не контрастно, а мягко — на нем лежало рассеянное отражение волос, мерцавшее и в больших глазах.

Неустойчивая табуретка скользнула под Иваном, он чуть не свалился. Все трое засмеялись. Он, однако, сразу же нахмурился, сказал решительно:

— Ваш портрет написал бы. Сейчас.

— Что вы! — весело вскрикнула Надя. И, вторя ей, Павел:

— Ага! Уже новая полоса!

— Старая! — строго отрезал Иван. — Когда хотите? Сегодня? Завтра?

Надя вдруг отвернулась от его настойчивого взгляда. Точно самой себе, едва внятно, пробормотала:

— С меня? Что я, героиня какая?

— Жалко, друг мой, но гениальная идея неосуществима, — со вздохом объявил Павел. — Отбываем завтра с утренним тульским номер…