На другой день, когда начался рассвет, Уляна воротилась от сестры в избу. Муж, отец и брат спали. Она, казалось, отважилась на все, ничего же боялась и принялась за работу.

— Не убьет же он меня, — сказала она сама себе, — а хоть бы и убил, тем лучше. Так должна кончиться любовь, которой научил меня мой сокол. О, стоит умереть, отведавши такой жизни, потому что коротко было счастье, но велико.

И слезы покатились у нее из глаз, когда она взглянула на своего младшего ребенка, спящего в колыбели.

— Я и детей теперь люблю меньше. Прежде дети были мое сокровище, а теперь, теперь я думаю о них только тогда, когда я их вижу, словно чужие мне. Бедные детки, не стало у вас матери, сироты вы и при ее жизни. Кто вас будет кормить, кто вас будет любить?.. Не я, не я. Я уже не ваша, оторвало меня на чужую сторонку, где сладко жить и хотя бы умереть, — оторвало от вас. Я, мать ваша, и не ваша уж, чужая, барская невольница, навеки веков.

В эту минуту раздался сильный храп мужа, которого начинал будить свет от лучины. Уляна вздрогнула, но только на минуту, потому что вдруг откуда-то с отчаяния явилась в ней смелость.

— Что же, — сказала она сама себе, — буду же обороняться; Мария бьет же ведь своего.

Но скоро она опять опустила руки.

— О, что же это за жизнь, — подумала она, — драться и ругаться! Отчего же не всегда так, как с ним, с моим соколом, сладко как в раю. Когда говорит он, словно мед течет с уст его; когда сидит со мной, кажется мне, что уже ничего больше не чувствуешь, и бури не заметишь; смерть пришла бы, и той бы не почувствовала. Вернешься в избу, сердце сжимается, хоть дети тебя встречают, хоть это твоя изба. О, не тут уж моя жизнь. О, чудная господская любовь! Но зачем минует она как молния, и после нее так тяжело жить!

В эту минуту проснулся муж и Уляна подошла к печке.

— Эй, Уляна! — отозвался Оксен.

— Чего надо? — ответила она смело.

— А уж ты тут, пришла-таки в избу, — сказал старик, — пришла-таки в избу. Где ж ты была, как мы искали тебя до полночи?

— Убежала, потому что ты бил меня.

— Я еще и сегодня побью.

— Так ты еще не отрезвился?

— Буду я трезвый, так покажу тебе, что умею.

— Тогда увидишь, что и я сумею то же самое.

— Что ты там говоришь, ведьма?

— А то, что как ты мне, так и я тебе.

Оксен вскочил и схватил стоящую подле него палку. Уляна отскочила и взялась за топор. Заметив это, муж одумался и сказал:

— Это что? Или думаешь еще обороняться? Или не знаешь?

— Почем мне знать, с чего ты ошалел в дороге.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, зачем ты ходишь в двор?

— А хоть бы и ходила.

— Ты мне еще говоришь это?

— Да, потому что не боюсь тебя; ты меня не тронешь пальцем, коли не хочешь сам пропасть за грош.

Слова эти она высказала с убеждением, с гордостью, с гневом, которые смешали мужа; он поставил палку, упал на постель, где спал, и подумал:

— Она готова погубить меня. Лучше бросить ее, как говорил старик, и потихоньку отомстить барину. Крыши соломенные. — И он прибавил:

— Ну, ну, найдем мы расправу и посмотрим, на чьей стороне правда и чья возьмет.

Уляна, словно ничего не слышала, ушла в каморку и начала заниматься хозяйством, как и всегда. Оксен, удивленный ее смелостью, молчал, сам не зная, что начать. Наступил уже день и все в избе встали, а он лежал еще в углу, пока отец не разбудил его, крикнув:

— Оксен, вставай, за дело! Войт наказывал с подводой в Луцк.

— Да ведь не мне же, я вчера только с дороги.

— И тебе, и всем, у кого есть лошади, потому что это под солдат: это не барщина, а дело казенное, царское.

— Я не поеду.

— Поедешь, Оксен, поедешь. Уж я сладил телегу и задал лошадям корм.

— Так ты сам поезжай, батюшка, коли надо. Я только что с дороги, дай отдохнуть.

— Мне велено на плотничью работу с топором.

— Так я пойду за тебя.

— Ой, нет, управляющий велел мне идти. Ты знаешь каков он. Оксен ворчал, но что делать, надо было слушаться. Он стал собираться.

— А на много ли дней взять с собой хлеба? — спросил он отца.

— Не знаю, — сказал старик, пожимая плечами, — говорят, что может быть пробудете там с неделю.

— Сто чертей им! — вскрикнул Оксен. — С неделю!.. Не поеду! Как я опять оставлю эту ведьму?

— А что же? Так, как и прежде, — сказал спокойно Уляс, — такая уж доля. Лучше оставь ее, ведь не ты первый, не ты и последний. Голова у тебя с плеч не свалится, а увидишь, какое у тебя в избе будет довольство. Коли был бы ты умен, пил бы себе, ел, распускал пояс и исподтишка посмеивался.