Еще неделю спустя Тошка заметила двух белок, которые жили у меня в старых скворечнях. Белки прогрызли донца скворечен (устроили запасной выход) и отсыпались в морозы на птичьей подстилке.

— Белкам надо орехов! — сказала Тошка.

— Еще чего. Я бы сам пощелкал орехи-то.

— Тогда булки.

— Не знаю, едят ли они булку. Что-то я про это не слышал.

— Ну, попробуем!

Мы насадили несколько ломтиков на сучья. Поутру булка исчезла.

— Ты полагаешь, что белки слопали? — неуверенно спросил я.

— Но ведь кто-то съел!! — закричала Тошка радостно. — Значит, кому-то нужна булка! Ты знаешь что, ты каждый день вешай!

Этим делом стоит лишь заняться, потом не отступишь. Уже без Тошки я развешивал на сучьях булку, насыпал в кормушку пшено и семечки. Я не мог равнодушно видеть, как вся эта птичья братия сидит на морозе и ждет терпеливо и почти не боится меня. А может, и боится, но что поделать — я единственный спаситель и единственная надежда в эту окаянно-холодную зиму.

У меня в доме тепло, я открывал днем форточки, и синицы усаживались на них рядочками — грелись. Одна залетела в комнату, пристроилась на шкафу. Втянула головку, распушилась, стала кругленьким шариком, из которого только хвостик торчал.

— Спит! — ликующим шепотом объявила Тошка и стала ходить на цыпочках.

Пушистый шарик покачивался, дрожал хвостик. Потом я услышал как бы легкий вздох и стук мягкий… Синица лежала на полу и не шевелилась уже. Я ее поднял, невесомую и бесплотную; одни косточки были под перьями, тонкие косточки, как спички.

— Ну почему, почему?! — кричала Тошка, притопывая ногой.

Откуда я знал — почему.

— Наверное, поздно узнала про нашу кормушку, — сказал я.

Тошка теперь пересчитывала синиц. Если приглядеться, то они совершенно разные — и воробьи, и синицы, и поползни. У каждого свое выражение и свой характер. Они непохожие, как люди. И, может быть, как раз думают, что все люди — на одно лицо. Впрочем, нет, не думают. Они тоже разбираются.

Были у Тошки две самые любимые синички-гаички. Они до того малы, что кажутся ненастоящими. Просто пушистые пуговки. Сознавая свою малость, они никогда не дерутся, не нахальничают. Они не могут быть победителями. Наверное, Тошка и любила их из-за этого.

Гаичкам Тошка привозила кусочек сливочного масла. И до чего же хорошо было смотреть, как Тошка их кормит, — самый маленький человек в доме и самые маленькие пичуги. А радость у них общая…

Наконец дни посветлели, чуть потеплело. И тогда вокруг нашего деревянного дома засвистело, зажурчало, затенькало. Песни на земле, на кустах, на яблонях, на вершинах сосен — казалось, весь воздух звенит и поет. Соседи мои удивлялись: почему птичье пение только на одном краю деревни? А мы с Тошкой только перемигивались.

Две наши гаички поселились в дуплянке напротив крыльца. Таскали клочки собачьей шерсти, травинки. Потом все реже и реже прилетали кормиться: некогда, надо сидеть в гнезде. Ну, что ж, вот и у них, у малых и беззащитных, будут птенцы. Сами выжили и детей вырастят.

— Есть на свете справедливость! — говорил я Тошке.

Мы не ждали беды. А она пришла, совсем неожиданно — однажды мы увидели белку, быстро удиравшую от дуплянки. А внизу, под деревом, валялась тонюсенькая яичная скорлупа.

Тошка, конечно, заплакала. Я попробовал ей объяснить, что так бывает. Белки хоть и маленькие, но хищницы. Если доберутся до птичьего гнезда, то разорят. Ничего не поделаешь, так уж на свете устроено. И мы с Тошкой тоже виноваты, надо было исхитриться и как-то защитить дуплянку.

— В другой раз этого не будет, — сказал я. — Обещаю. А синички твои новое гнездо совьют. И все-таки выведут птенцов, слышишь?

Но Тошка ревела взахлеб. Не желала она признавать, что жизнь так устроена. Не соглашалась она с этим мириться, и не радовали ее мои обещания.

А я думал, поглядывая на нее, что вот так, незаметно для нас, взрослых, маленький человечек Тошка, Тося, Антонина становится человеком. Мы не очень старались ее воспитывать. А она все-таки взяла то доброе, что находила в окружающих людях, и что-то главное поняла без наставлений. И сейчас она требует от окружающего мира больше, нежели мы требуем.

И еще я подумал, что Тошкины слезы — это лишь начало больших человеческих забот и тревог. Она об этом еще не знает.