Дирлевангер в конце концов встретил ту смерть, какой заслуживал, но, к сожалению, только 21 января 1945 года. Он ввел варварскую пытку медленно поджаривать людей на открытом огне и в один прекрасный день в Польше сам оказался ее жертвой. Группа немецких солдат нашла бригадефюрера повешенным за ноги на дереве, голова его находилась сантиметрах в десяти над тлеющими углями и была основательно прожарена. По словам польских партизан, операцию эту проделали восемь его подчиненных; они окружили Дирлевангера и пели веселые песни, пока он мучительно расставался с жизнью.

Вопил бригадефюрер четыре с половиной часа. Сейчас в военном музее в Варшаве есть картина, напоминающая об этом событии, на которой ненавистное лицо Дирлевангера хорошо видно среди пляшущих языков огня [29] .

Крюге злобно смотрел на Порту из-под насупленных бровей. Относительно своей участи у него не было никаких иллюзий, он прекрасно догадывался, что ему уготовано. Он видел многих людей, в том числе и старых товарищей, отправленных в бригаду Дирлевангера, но не видел никого, вернувшегося оттуда. Ходил слух, что там навсегда исчезали не только люди, но все их следы, уничтожались документы, вещи, даже фамилии в списках.

У Крюге был всего один шанс, и то слабый, потому что он находился в полной зависимости от каприза начальника военной тюрьмы в Торгау, а этот однорукий тип, мрачно думал Крюге, известен своей нелюбовью к гестапо. Спасти его могло только одно — вести себя в тюрьме как можно лучше и при всякой возможности выражать ненависть к СС. У начальника тюрьмы должны быть повсюду доносчики, и начальнику рано или поздно станет известно о поведении заключенного Крюге. Может, тогда, если повезет, ему удастся избежать бригады Дирлевангера…

— Ну? — произнес Порта.

Крюге потряс головой, отгоняя дурные предчувствия, и вызывающе взглянул на Порту. Малыш, сделав два быстрых, легких шага, встал рядом с ним, громадный, угрожающий. В таких обстоятельствах протестовать и дальше наверняка казалось тщетным. Крюге снял кольцо и угрюмо отдал.

— Так-то лучше, — сказал Малыш, подталкивая его к двери в коридор, ведущий к камерам. — Пошли, запрем тебя на ночь. Будешь чувствовать там себя уютно, пока утром не явятся за тобой твои кореша.

— Да поможет ему бог, — весело сказал Порта. — У него нет ни единого шанса. Уже, считай, покойник.

Малыш открыл дверь, и они втолкнули Крюге в голую камеру. Малыш стоял, вертя связку ключей, пока Порта любовался неправедно приобретенным кольцом.

— Каково это, — спросил с любопытством Малыш, — быть живым трупом?

Крюге почувствовал, что начинает потеть. И утер лоб грязным носовым платком, в углу платка были инициалы, определенно принадлежавшие не ему.

— П.Л., — неторопливо прочел вслух Порта. Он смотрел на инициалы, выгравированные на внутренней стороне кольца. — Крюге, П.Л. — это кто?

Лоб обершарфюрера покрылся потом.

— Паула Ландау — она умерла в Нойенгамме.

— И она отдала тебе кольцо за трогательную заботу о ней, — предположил с насмешливой усмешкой Порта.

Крюге беспомощно водил платком туда-сюда, теперь все его лицо было в каплях нота. Паула Ландау. Страх разоблачения преследовал его с тех пор, как он снял кольцо с пальца мертвой девушки — то есть почти мертвой. Не его вина, что она умерла; девушка была еле живой, когда ее привезли в Нойенгамме. Он не мог ничего сделать для ее спасения, и никто не поблагодарил бы его, если б он сделал. На его совести была не смерть, а кольцо. Он украл эту драгоценность, что само по себе считалось актом предательства и каралось смертной казнью. Разумеется, если б он не присвоил кольцо, это сделал бы кто-то повыше чином, но казалось маловероятным, что трибунал примет это как веский довод в его оправдание.

Крюге бросил украдкой взгляд на Порту, потом быстро нагнулся и отвинтил каблук сапога. С раскрасневшимся лицом распрямился и сунул своему мучителю две пятидесятидолларовые кредитки.

— Вот и все, что у меня есть — бери, похоже, мне они уже ни к чему.

Это была скрытая просьба оставить тему Паулы Ландау, и Порта оставил ее, не из сочувствия, а потому, что не мог добиться для себя никакой выгоды, продолжая говорить о мертвой девушке.

— А все-таки, за что тебя забрали? — спросил Малыш. — Надеюсь, что бы там оно ни было, ты от всего отпирался?

Крюге молча покачал головой.

Малыш изумленно воззрился на него.

— Черт возьми! В гестапо что, набирают идиотов?

Крюге пожал плечами.

— Отпираться не было смысла. Мне устроили ловушку, получили все необходимые улики. Мне было нечего сказать в свое оправдание.

— Всегда все отрицай, — проскандировал Малыш, словно повторяя затверженный наизусть урок. — Ну, а за что тебя загребли? Поймали на краже, да?

— Нет, я пытался устроить… э… пожалуй, можно сказать, шантаж. И зашел слишком далеко. Перегнул палку.